Не случайно вступление к «Парадоксам стоиков» открывается именем Катона, который в те дни находился в Африке и руководил борьбой против Цезаря. Разумеется, говорит Цицерон, красноречие Катона — стоическое, оно основано на вопросах и ответах, касающихся частных обстоятельств дела, и не имеет ничего общего с красноречием Цицерона и Брута, прошедших школу Академии. Но разве при разнице в формах выражений нельзя сохранить единство взглядов, нравственных и политических? Разве стоическое красноречие только от того, что оно стоическое, меньше воздействует на слушателей, по крайней мере на подготовленных и образованных? Цицерон, другими словами, надеется, что нравственные принципы, которыми руководствуется Катон, могут оказать влияние на людей, ныне стоящих у кормила государства; от этих людей зависит в конечном счете судьба Рима. Цицерон хочет поднять римлян на борьбу против диктатора, возродить старинную доблесть, он надеется, что под грудой пепла еще тлеет прежний огонь, что колесо Фортуны повернется.
Цицерон еще не поставил последнюю точку под «Парадоксами стоиков», когда в Рим пришла весть о самоубийстве Катона. Человек, воплощавший совесть умирающей республики, не захотел дожидаться прощения от Цезаря. Верный своим принципам, верный моральным и философским обязательствам, которые на себя принял, он предпочел уйти из жизни. Самоубийство его, вызвавшее столетием позже восхищение Сенеки, было ужасно: один, лицом к лицу с Судьбой, он наносит себе удар мечом, вбегают слуги, перевязывают рану, останавливают кровь, но едва слуги вышли, Катон срывает повязку, руками разрывает рану. Для тех, кто, подобие Цицерону, решил выжить, то был урок и упрек. Показательно, что именно Катон после Фарсала спас Цицерону жизнь, помог добраться до Италии и ни в малейшей мере не осуждал его, другие же помпеянцы не были столь великодушны и ничего не поняли в скрытых движениях души Цицерона. Помня благодеяния, глубоко уважая Катона, Цицерон соглашается на просьбу Брута написать похвальное сочинение в честь его дяди. Дело, однако, было нелегким, автор оказался, по его собственному выражению, перед «задачей Архимеда», где решение в высшей степени неочевидно. Можно ли прославить Катона, не сказав ничего о его убеждениях, о выступлениях в сенате, всегда направленных против Цезаря, о том, на какой путь он встал с самого начала гражданской войны, как поддержал Помпея? Но даже похвала серьезности Катона, твердости его духа и преданности своим убеждениям вызовет недовольство цезарианцев, а вернее — их ярость. Сочинение в честь Катона было явным вызовом, но Цицерон от него не уклонился. Сочинение во славу Катона не сохранилось, о нем мы знаем лишь в самых общих чертах. Там был рассказ о детстве Катона, когда уже обнаружились главные свойства его характера — твердость, презрение к опасности, чувство чести в сочетании с серьезностью, что заставляло даже значительных людей уважать Катона, несмотря на его юный возраст.
Создание сочинения в честь Катона требовало немалого мужества. Цицерон решился на этот шаг, твердо рассчитывая не только на «милосердие» Цезаря, но и на понимание. И не ошибся. В своей небольшой книжке Цицерон обратился к той же проблеме, что в «Парадоксах», — к проблеме отношений между нравственной значительностью человека л его поступком. Цицерон восхвалял Катона и за то, и за другое. Цезарь решил отвечать, он написал ответ на пути в Испанию, где предстояло сразиться с последними помпеянцами. Еще один духовный поединок, какие в прошлом бывали между Цицероном и Цезарем нередко. Цезарь осыпает Катона упреками, ставит ему в вину множество ошибок, но, споря с автором хвалы, признает его высокие достоинства.
Памфлет Цезаря под названием «Антикатон» не сохранился. Известно лишь, что эта полемика еще более прославила Катона.
«Брут», «Парадоксы» и «Катон» показывают, что Цицерон не утратил интереса к политике и защищал все те же идеалы. Не имея возможности делать это в речах, он отстаивал их в сочинениях философского плана. Живет он то в Риме, то на Тускульской вилле, где ему всегда писалось и думалось особенно легко, навещает Гирция и Долабеллу, который тем временем вернулся из Африки и, как кажется, помирился с Туллией; Цицерон дает Гирцию и Долабелле уроки ораторского искусства и слушает, как они, подобно юным ученикам риторических школ, занимаются «декламациями»; Цицерон получает приглашения на обеды то в дом к одному, то на виллу к другому, а обеды у них так удивительно вкусны. Ораторские упражнения, которым и сам Цицерон отдает дань, помогают ему мало-помалу восстановить здоровье, подорванное испытаниями последних лет. Убедившись, что больше не приходится опасаться преследований со стороны Цезаря, Цицерон как бы расцветает. Он ходатайствует за друзей, все еще опасающихся вернуться в Рим, и надеется добиться для них прощения у Цезаря. Кое-что ему и вправду удается сделать — вскоре после возвращения Цезаря в Рим Цицерон пишет Титу Ампию Балъбу (претору в консульство Цезаря и заклятому врагу диктатора), что тот скоро получит охранную грамоту и сможет вернуться в столицу.