Всю жизнь Цицерон оставался верен искусству поэзии. Он писал стихи всегда — и в молодости, и после консульства. И это не лишено глубокого смысла. Поэтическое видение создает единый и вечный мир, простирающийся от земли до неба, от созвездий и круговращения Вселенной до Мариева дуба в родном Арпине, от Минтурн до болот вокруг Гаэты, где, также включенный в проскрипции, скрывался Марий. Мы говорили, что, как нам кажется, любовь Цицерона к италийской земле отозвалась в «Георгинах» Вергилия; к тому же Вергилию обращается наша мысль и при виде восторга, с каким Цицерон обратился к переводу или, вернее, к переложению поэмы Арата. Оба латинских поэта видят звездное небо, царящее над нашим миром, оно определяет смену времен года, в которой отражается величественный ритм Вселенной. Движение Солнца, как и движение созвездий, подчинено законам, выражающим божественное начало жизни. Железная непреложность, с которой совершается движение Вселенной, внушало бы ужас, если бы не столь внятна, столь открыта была она познающему разуму человека, если бы рядом с необходимостью Цицерон не видел свободу. Представление Цицерона о свободе не слишком отличается от представления стоиков. Свобода, по Цицерону, тоже предполагает смирение перед волей богов, но в отличие от стоиков Цицерон исходит из способности человека воздействовать на окружающий мир. Боги философии Цицерона подобны философам скептической Академии, они тоже видят все «за» и все «против» и предоставляют людям выбирать один из двух открывающихся перед ними путей: бороться за укрепление государства или способствовать его распаду, утверждать доблестными делами «добрые законы» или отдаваться под власть «дурных» и разрушительных. Души тех, кто выбрал первый путь, растворяются после смерти во Вселенской Душе, которая правит миром, сохраняет равновесие и тем спасает его.
Только музы способны приподнять завесу над таинственным бытием мирового Града. С поразительной простотой и высокой наивностью Цицерон слагает стихи о собственном консульстве, ибо убежден, что в тот год проник в замыслы богов-покровителей Рима и сумел содействовать их осуществлению. Разговоры о смешном тщеславии здесь неуместны и оскорбительны. Тщеславие — лишь самая внешняя форма, самое несовершенное отражение постоянно жившего в душе Цицерона чувства смирения перед необходимостью бороться и действовать. Обращаться к богам, моля их указать, как бороться и как действовать, — далеко не то же самое, что неумеренно возносить самого себя.
Может быть, кто-то скажет, что образ нашего героя, с одной стороны, слишком христианский, с другой — слишком произвольный, придуманный. Между тем предложенное толкование опирается на определенные данные. В их число входит прежде всего вера Цицерона в предзнаменования — в знамение, явленное перед декабрьскими нонами, в пророческий сон в Атине по дороге в изгнание, в сон греческого гребца накануне Фарсальской битвы и во многие другие.
Цицерон живет в том же духовном пространстве, что его сограждане, он разделяет их верования. А вера в предзнаменования — залог веры в то, что события на земле разворачиваются не случайно, что они подчинены порядку и логике, которые никто, кроме богов, в них внести не может.
Сохранению божественного порядка и осуществлению божественной логики можно и должно содействовать. Может и должен содействовать им человек, смиренно внемлющий знамению, которое ему дано. Самые мрачные пророчества могут быть отвращены — искуплены, как говорили римляне, — с помощью соответствующих обрядов. Мы рассказывали, как Цицерон, покидая на волю богов бесконечно дорогой ему Рим, освятил на Капитолии статую Минервы, богини, которой был особенно предан. Сознательно или нет, он повторял тот искупительный обряд, которым здесь же, на Капитолии, был освящен храм Разума после разгрома римских армий в 217 году на берегах Тразименского озера.