Еще одна угроза миру в государстве исходила от другого народного трибуна, Тита Лабиена, который, как мы уже упоминали, с самого начала своего трибуната выступил с обвинением против старого Гая Рабирия. Однако в перечне своих речей, произнесенных во время консульства, Цицерон до речи в защиту Рабирия помещает еще одну — «В защиту Отона»; в «Против Пизона», подводя итог своей деятельности, он эту речь не упоминает. Кое-что мы узнаем о ней от Плутарха. Цицерон говорил о некоторых привилегиях, которые предоставлял всадникам закон 67 года, проведенный Росцием Отоном, — за всадниками закреплялись в цирке четырнадцать рядов, расположенных непосредственно вслед за сенаторскими. Насколько можно судить, до консульства Цицерона такая мера не вызывала общественных протестов. В этом году, однако, когда Росций Отон в один прекрасный день появился в цирке, народ встретил его криками и бранью, а всадники — рукоплесканиями. Возникла перебранка, и пришлось сообщить о случившемся консулу. Он собрал народ у храма Беллоны и обратился к нему с речью, в которой защищал Отона и его закон. Цицерон говорил так убедительно, люди столь глубоко уверовали в справедливость всаднических привилегий, что конец речи потонул в громе рукоплесканий, представление возобновилось и продолжалось до конца в полном спокойствии.
Точную дату инцидента, в ходе которого Цицерону удалось в буквальном смысле установить согласие сословий, определить трудно. Естественно предположить, что он приходится на один из месяцев, в которые устраивались общественные игры. Первыми в годовом календаре были Мегалезийские игры, они приходились на апрель. В апреле Цицерон не располагал фасцами, из чего следует, что он не был в цирке, и народ призвал его не потому, что он отвечал за порядок, а потому, что из двух консулов он был более красноречивым. Во всяком случае, эпизод показывает, что выступление против аграрного закона не уменьшило популярности Цицерона. Отметим также, что речь Цицерона была направлена на защиту привилегии всадников, сословия, к которому принадлежал сам оратор.
Неизвестна нам также и точная дата речи, которую Цицерон произнес в защиту своего друга Гая Кальпурния Пизона, консула 67 года, обвиненного Цезарем в том, что, будучи наместником Нарбонской Галлии, он незаконно предал казни одного галла. Речь не сохранилась. Известно лишь, что Пизон был оправдан.
Речь «В защиту Гая Рабирия», напротив того, дошла до нас полностью. Мы уже упоминали об обвинении, выдвинутом против Гая Рабирия трибуном Титом Лабиеном, по всей вероятности, сразу же по вступлении последнего в должность. Процедура, однако, затянулась, и процесс начался много позже, в мае или в июне. Гай Рабирий был всадник, в ту пору уже весьма пожилой. Обвинение состояло в том, что тридцать семь лет назад, в 100 году до н. э., он якобы своими собственными руками убил мятежного трибуна Луция Апулея Сатурнина. После отречения Суллы Рабирий оказался как бы главой самой крайней аристократической реакции, и популяры неоднократно пытались добиться его осуждения, используя то один, то другой повод. Рабирий действовал по повелению сената, на основе так называемого чрезвычайного сенатусконсульта, который вводил в городе военное положение, отменял на время право апелляции к народу и разрешал убийство без суда и следствия лиц, объявленных «врагами государства». Популяры считали, что сенат не имеет права прибегать к такого рода законам. Процесс Рабирия должен был проходить в народном собрании; осуждение обвиняемого давало возможность лишить сенат грозного оружия, благодаря которому он в начале века с успехом противостоял атакам популяров. Древние историки придерживались мнения, что весь процесс был инсценирован Цезарем, и, хотя не все детали ясны, складывается впечатление, что разыгрывалась некая трагикомедия с заранее определенными фабулой и развязкой.