- Разве вас не ждут в другом месте?
Намекает на гримера? Или на Цербера с его шахматной доской?
Андрей пожал плечами.
- Пашка сказал, что задержится. У него какое-то ОЧЕНЬ ВАЖНОЕ дело в виртуальности. Невозможно отложить.
То, как Андрей выделил слова, видимо, убедило Калинина в его искренности. Старый трюк: изобрази манеру речи человека, о котором говоришь, и тебе все поверят.
- Могу я тоже присутствовать на занятии? – невинно осведомился Андрей. – Мама хотела, чтобы я приложил все силы к своему выздоровлению.
Калинин закатил глаза, будто беседовал с законченным идиотом.
- Только не заигрывайтесь. Боюсь, с этим «вживанием в роль» скоро мне придется лечить вас по-настоящему.
Андрей бодрым шагом ступил в кабинет и замер, округлив от изумления глаза. Он будто попал в прошлое – незабвенный мир испачканных чернилами парт, покосившихся стульев, на которые было страшно садиться, и отбеливателя. Слабый запах чистящих средств, витавший в его родной школе, стоял и здесь. Калинин словно бы вырезал кусочек реальности из одного места и вставил его в другое: сходство с обычным учебным классом было полным.
Калинин подтолкнул его в сторону парт.
- Раз уж пришли – садитесь. Вы же не собираетесь заменить собой учебное пособие?
Андрей устроился возле Белоснежки и огляделся. Кроме них двоих в кабинете был только один «ученик» - маленький лысоватый мужчина, склонившийся над измятым листом бумаги и выводящий на нем корявые завитушки. Андрей узнал его: Борис, еще один пациент Метлицкого, муж женщины-горы, однажды устроившей кавардак в клинике. Поглощенный своим занятием он что-то напевал себе под нос и не обращал на новоприбывших ни малейшего внимания.
Калинин устроился за учительским столом, закинув ногу на ногу, и по-хозяйски обозрел класс.
- Итак, как многим из вас известно, я - доктор психологических наук, Калинин Сергей Владимирович. На занятиях в нашей школе мы с вами будем прорабатывать различные случаи из повседневной жизни, которые, возможно, вызовут определенный отклик в вашей душе, - Калинин говорил скучающим тоном, глядя в окно. Кажется, он читал лекцию самому себе. – Или не вызовут – это зависит от того, какую жизнь вы вели в то время, когда были здоровы…
Андрей украдкой посмотрел на своих «одноклассников». Белоснежка относилась к речи Калинина со всем вниманием, ловя каждое его слово. Борис продолжал мурлыкать незамысловатую песенку. Завитушки на его рисунке превратились в щупальца осьминога.
-… таким образом, триггеры пробудят в вас некие воспоминания о себе самих. Трудности, с которыми мы сталкиваемся изо дня в день, накрепко застревают в памяти, связываются с некими событиями нашей биографии. Попробовав танцевать вальс, вы можете снова вообразить себя участником выпускного бала. Порезав палец – вспомните, как когда-то неудачно схватились за нож. И все в таком духе. Думаю, смысл моей идеи понятен.
Андрей бросил взгляд на свои суперкроссовки с рифленой подошвой для бега. Потом – на облезлую обувь Белоснежки. Как-то они оба не слишком походили на танцоров. Андрей втайне скрестил пальцы, надеясь, что больная фантазия Калинина преподнесет им урок попроще, чем вальс между партами.
Секретарь, словно прочитав его мысли, усмехнулся.
- Но мы начнем с легкого. Берите пример со своего коллеги, - последнее слово он произнес, кивнув на письменные принадлежности перед ними.
Андрей взял ручку и растерянно завертел ее в пальцах. Этот предмет выглядел в его ладони чужеродным и ненужным, как третий палец. Когда он в последний раз писал что-то чернилами? В шестом классе? Седьмом?
Андрей нацарапал на бумаге фамилию Артура и поморщился. Кажется, дурацкие уроки чистописания в прошлом просто украли у него несколько часов жизни.
Он перевел взгляд на листок Белоснежки и удивленно присвистнул.
Меня зовут Саша.
Меня зовут Саша.
Меня зовут Саша.
Каллиграфическому почерку, которым она снова и снова повторяла эту фразу, мог позавидовать любой школьный учитель.
- Как ты это делаешь?
Девушка вопросительно посмотрела на него.
- Что?
- Ну… это, - повторил Андрей, многозначительно переводя взгляд со своей писанины на ее творчество и обратно.