Именно в ближайший центр оцифровки он и намеревался поехать, вызывая аэротакси у здания пьюров, когда позвонил нотариус, отчеканивший соболезнования и настаивающий посетить его офис.
— А вы не можете подождать? — спросил Илон.
— Конечно, могу, — ответил нотариус, упавший как снег на голову. — Просто это было одно из желаний Мэй. Сообщить вам сразу… Ну вы понимаете. А для меня требование клиента — закон.
— Хорошо. Я приеду.
Перед Илоном опустилось аэротакси, куда он устало забрался, все еще не понимая подобной спешки со стороны нотариуса. Нет, не нотариуса, а Мэй… Это было ее желание. Нотариус, получивший сигнал из цифратория, лишь исполнял волю клиента — с чрезмерным усердием.
Хмурое, без единого просвета небо брызнуло, когда аэрокар взметнулся над домами. Илон вздохнул, сопротивляясь подступающей дреме, вспоминая Мэй. Ей нравился дождь. Она любила сидеть у окна, уронив подбородок на кулачки, и могла часами смотреть, как снаружи в потоках воды меняется мир.
Илон тоже любил дождь. Его бодрящий запах, успокаивающий стук и занавешенные струями окна. Но больше он любил смотреть на то, как Мэй мечтательно глядит вдаль, когда небосвод роняет тысячи холодных и звонких капель, а на дорогах вырастают и пузырятся лужи. В такие моменты ему всегда было интересно, о чем она думает? Скучает ли по родине и прежней жизни — без андроидов, инжекторов, нейроса и цифраториев? И почему так случилось, что она решила оставить эту прежнюю жизнь навсегда? По какой таинственной причине сожгла все мосты?.. Как и он.
Когда они только познакомились, Мэй попросила никогда не спрашивать ее о жизни в зеленой стране. Чего она опасалась и от чего бежала? Что ей пришлось пережить? И, наконец, к чему она готовилась?
Завещание… Неожиданная просьба… Это совсем не походило на Мэй. Она жила здесь и сейчас, восхищаясь красотой ясного неба, вкусом обычного мороженого и запахом перед грозой. Выглядело подозрительно и странно.
Ма, пробей этого нотариуса. Забыл имя. Только кратко.
Алан Гибсон. Двадцать лет стажа. Безупречная репутация. Окончил…
Достаточно.
Нотариус был реален и чист. Он существовал. Завещание Мэй существовало. Ее невероятное и немного пугающее желание существовало. Илон прикрыл уставшие глаза, вслушиваясь, как аэрокар вспарывает плотные занавески дождя. Выбитое плечо все еще немного побаливало; гнев на Скара, на кавенов, на беспомощный Совет, на бесполезных пьюров, на себя самого, на весь этот проклятый мир приутих под действием успокоительных. Но не угас бесповоротно. Затаился в груди, словно мелкий уголек, — подуй, и разгорится яркое пламя.
Месть — это блюдо, которое надо подавать холодным. Илон был не согласен. Бред! Ее следует вершить, пока от несправедливости и ненависти все еще кипит кровь, в горячей голове пусто, а время не успело зарубцевать раны. Иначе…
Такси провалилось в воздушную яму, и Илона хорошенько тряхнуло. Он разлепил тяжелые веки, пошлепал себя по щекам, понимая, что едва не уснул. А может быть, и уснул. Купол неба по-прежнему был сер, как шерсть уличной крысы; вспышки молний высвечивали антенны на высоких башнях впереди. Аэрокар, грохоча и подвывая, точно старинные поезда, по-прежнему несся высоко над домами Лост Арка.
Глава 6. Сингулярность. Часть 2
Мы все еще летим к нотариусу? — на всякий случай уточнил Илон.
Да, — подтвердила Ма. — Хочешь изменить маршрут?
Илон покачал головой. Конечно, будь его воля, он бы рванул в цифраторий. К Мэй. Но она только заселилась в свой новый дом, ей требовалось время на адаптацию, и посетить ее разрешат не раньше, чем через три дня, когда специалисты убедятся, что с оттиском все в порядке.
А куда ему еще лететь? Домой? Туда, где кровью Мэй насквозь пропитана кровать? Туда, где на столике среди комьев земли лежит шерстяной комочек?..
Представив дохлого котенка — зеленого с серебристыми полосками, Илон понял, что разрыдается, если не перестанет думать о нем. Он держался долго, слишком долго, но это не могло длиться вечно. Нервы — вдребезги. Пьюры сказали, что успокоительное будет действовать, кажется, часов пять, а затем рекомендовали ему самостоятельно принять что-нибудь от стресса. Он попытался сосчитать, сколько прошло времени, но мысли плавали словно в густом тумане.