Два шага, пять шагов, десять… — Скажите, вы ведь уже не вернетесь?.. — отчаянный, приглушенный крик доносится до нее сквозь шум окружающих голосов. Двадцать шагов, тридцать… Мириам выходит за дверь и сворачивает налево. К эскалатору. *** …Кто я такая, думает она. Я печаль, бредущая по земле. Все гаджеты отключены, доморобот покоится в тишине кладовой, в комнате режим акустической изоляции. Мириам стоит у окна. Сто шестнадцатый этаж. Перед ней раскинулся весь город. Бурлящий, как котел. Переливающийся сполохами отблесков и оптических излучений. Полупрозрачный, изменчивый, существующий в динамической реальности, сотканной из пластика и цифровых миражей. Вечер, перетекающий в ночь. Пестрые глазки окон, затянутые галошторами, галопортьерами, галозанавесками. Десятки, сотни тысяч слепых глаз, скрытые за ширмами, глядящие в никуда. Цепочки аэромашин, снующие стрекозы товарных беспилотников. Гигантские рекламные голограммы, возникающие из ниоткуда и пропадающие в никуда… Мир-улитка. Эпоха исчерпанных возможностей, думает Мириам. Всемирные часы G-Time отсвечивают полночь. В бледную синеву городской панорамы просачиваются желто-зеленоватые оттенки. Тона медленно сгущаются, в атмосфере возникают неспокойные барашки призрачных волн. Мириам поднимает глаза вверх. Небо от края до края покрыто полотном Айвазовского «Девятый вал». Зеленые волны трепещут в порыве готового вот-вот сорваться гребня, нависающего над городом. Но это всего лишь голографическая иллюзия движения, зацикленного на месте. На заднем плане проносятся рваные клочья желтоватых облаков, пробитые лунными протуберанцами. Внизу, где должна быть лодка с гребцами, появляется нечто бесформенное, интуитивно фаллическое. Выплывает на поверхность и торпедой устремляется вдаль. На боку текучая, подрагивающая надпись: «УПРУИЙ БРО И ТУГОЙ КОШЕЛЕК. Новый галороман О де Барака. Интерпретация бестселлера «Госпожа, повтори!». Тут же из воды выпрыгивают, как поплавок, поджарые, румяные от загара ягодицы. Они безвольно плещутся на поверхности, словно сами по себе, без наличия остального. На них белые строки. «МЫ ВСЕГДА ВМЕСТЕ. Фабрика сдобных изделий «Фуфлаедов и К». Мириам опускает глаза. Скупая слеза течет по щеке; упирается в нить упрямо сжатых губ. Десятки лет благородного воспитания, высокой морали, незыблемых нравственных ориентиров летят в никуда, как плевок в вечность. — Да хоть вы….е меня! Я на такое не поведусь! Она нервно сжимает кулаки, делает несколько вдохов, разворачивается и идет в Хранилище. — Домоконтроль. Опустить роллеты, — говорит на ходу. Позади раздается мягкое механическое шуршание. В Хранилище два десятка стеллажей от пола до потолка. Восемнадцать тысяч шестьсот сорок один Прототип. Несколько сотен тысяч Канонов, запечатанных в вакуумные упаковки. Сохранённая, отрезанная от реальности, отринутая миром мудрость веков. Писатели, чьи творения исчезли под слоем бессчетных ментальных наложений и гротесков. Мириам пробегает взглядом по плотным рядам книг. — Дибиблиограф. Будь добр, дай мне Чехова, — произносит она. — Да, мадам, — длинная механическая рука выдергивает томик сверху и передает ей. — Вскрывать не советую, мадам. Это может привести к структурным изменения материала Прототипа. — Дибиблиограф. Отключение. Мириам нажимает на сенсор в верхнем углу томика. Легкое шипение, упругая среда сдувается, сбоку возникает тонкая прорезь. Она вынимает книгу из пластика. Гладит картонную обложку, проводит пальцем по корешку. Вслушивается в себя. Затем возвращается в свою комнату, кладет книгу на стол. Открывает шкаф в дальнем углу комнаты; шкаф, в который вечность не заглядывала. В нем хранятся вещи еще с тех времен, когда… — …никаких галочудес, никаких эпигонов, — шепчет она. *** …Что я такое, думает старушка с белыми, как лунь, волосами. Я пылинка, застывшая во времени. Она сидит в кресле-качалке у накрытого стола. Белая льняная скатерть с цветочным орнаментом до самого пола. На ней терракотовая ваза с букетом искусственных роз. Рядом круглый плетеный поднос с фруктами. Тут же хрустальный графин с красным вином, наполовину пустой. У ее руки недопитый бокал. Раскрытая книга. В центре медный подсвечник с зажжёнными свечами. Неровное пламя желтых огоньков играет тенями в углах комнаты. Им вторят мягкие, вкрадчивые звуки симфонии Чайковского. «Времена года», первозданный прототип. Она берет бокал и делает глоток вина. Глаза прикрыты. Легкий хмель кружит в голове, несет ее вперед, в какое-то прошлое, которое она видела однажды. Она идет по аллее, еще молодая барышня, но уже с болью в душе. По бокам кусты, она ощущает запах их свежей зелени. Впереди наспех сколоченная эстрада, два стула возле нее. За эстрадой, у озера, слышны отголоски мужских разговоров. В атмосфере витают флюиды какой-то загадки, готовой вот-вот ей открыться… Сухонькая рука ложится на желтые страницы книги. Пальцы поглаживают строки в такт мелодии, звучащей в ее душе. Рядом возникает легкое движение. Чье-то присутствие. Мужчины, который касается ее локтя. — Отчего вы всегда ходите в черном? — Это траур по моей жизни. Я несчастна, — отвечает она.