Это случилось в конце зимы, два месяца назад. Целая вечность по охотничьим меркам, за которую от любого долга остается лишь половина. У Кнопки было время успокоиться, перестать злиться. Но… Она почувствовала облегчение только когда имя Дестени появилось на Обелиске. В некотором смысле она этого ждала. У среднего охотника нет шансов выжить в одиночку.
«Нет, – думала она, – Даже если меня приставят на веки вечные чистить амуницию, все равно не сдамся. Это лучше, чем пропасть где-нибудь в северных лесах».
Но стоило ей взглянуть на ссутуленную больше обычного фигуру мастера, как мысли ее меняли направление.
«До чего же гадко, до чего же обидно. Что я сделала такого, чтобы обращаться со мной как с собакой? Уж лучше в лес. Живет же эта, как же ее …Рита, что ли?». Кнопка хотела бы расспросить ее, каково это. Вдруг здесь есть какой-то секрет, которого Дестени просто не знал? Может, поэтому ее приняли так отстраненно? Никто не любит тех, кто жадничает.
Или же дело в другом. В Кнопкином классе училась похожая девочка – тоже вечно смурная, как будто с рождения взрослая. Ее родители переехали в столицу на полтора года. Потом они вернулись, то ли всей семьей, то ли только девочка с мамой, Кнопка не помнила. Каких-то полтора года, теперь они кажутся мелочью. Но… Одноклассники не узнавали ее. Нет, не дразнили, не отсаживались от нее на заднюю парту, но всегда замолкали, если она подходила, а разговор шел не о домашке.
Нечто подобное бывает, если переборщишь с жирным кремом от загара – вода скатывается с кожи, не застревает даже в мелких волосках на предплечьях. Никакого удовольствия от купания. Вода отдельно, и ты отдельно. Может, той девочке стоило, как говорит мастер, вспомнить словарное значение слова упорство. А может и нет. Кнопка выросла у моря и знала, что хороший крем не смывается запросто. И если лезть в воду снова и снова, кожа так и останется сухой, разве что появится едкий налет соли.
Охотница точно услышала ее. Обернулась, остановившись у очередной аптекарской лавки.
– Обождите минуточку. Особенно ты, – она ткнула в сторону Кнопки рукоятью кинжала. По какой-то причине она до сих пор держала его в руках, – Ни к чему заливать кровью порог.
Кнопка не ответила. Наоборот – демонстративно отвернулась, делая вид, что ее интересуют выставленные в витрине колбочки и флакончики. В одном из них, полупрозрачном и заполненном маслянистой жидкостью, плавали крохотные, но очень подвижные червячки. Они то сбивались в плотный комок, то разлетались по углам. Кнопка глядела на них как завороженная, стараясь не обращать внимания на прикрепленную бумажку с ценой.
Она смотрела бы и дальше, но рядом с колбой вдруг возникло круглое, раскрасневшееся от злости женское лицо.
– Ну вот, – обреченно вздохнул мастер Кроу. Почему-то Кнопке казалось, что он нервничает. – Выше нос, девочка, лучше к ней, чем на стол к Умклайдету.
В глубине аптеки что-то с шумом грохнулось на пол; привязанный к перилам конь дернул державшие его поводья.
– А ведь я так хотел поговорить с ней спокойно, – пробормотал мастер, – А теперь – все.
Дверь открылась настежь, еще больше пугая коня и рождая в кишках холодный спазм. На невысокое, в три ступени крыльцо выскочили двое: та самая круглолицая женщина и следом за ней – бледная как смерть охотница.
– Все, – повторил мастер и, набрав воздух в легкие, крикнул якобы радостно, – Сколько лет, сколько зим!
Ему ответили не сразу. Аптекарша уперла руки в крутые бока, занимая таким нехитрым приемом едва ли не все свободное пространство. Кнопка была ужасно испугана, но все же нашла в себе силы на философскую мысль о том, как мало она знает о жизни в принципе и об аптекарях в частности. Аптекарша не имела ничего общего с согбенным старцем. Она была как гальюнная фигура на носу корабля, которая воплощает собой жажду деятельности, вечное стремление к неизведанным берегам и мрачное предупреждение тем, кто решится встать у нее на пути.