Леший отодвинул кружку подальше от края стола.
– Зачем вы это делаете? Нет, правда, как я должен это понимать?! – Атом и не думал затихать, наоборот, молчание оппонента раззадорило его, подтолкнуло к исступленному крику, – Чертов прохиндей! Сука! Подставить меня решил?!
Большинство людей, начиная орать всерьез, вытягиваются в струну, инстинктивно расправляют плечи, на худой конец – выдвигают вперед корпус. Атом был не таков. Он прилип к своему стулу, вцепился в столешницу. Он был взвинчен до того предела, за которым человек не просто превращается в животное, а скорее становится механизмом, переводящим гнев в разрушение с максимально возможным в природе КПД. Одного взгляда на его высушенные глаза было достаточно, чтобы понять со всей ясностью – время психотерапевтических маневров ушло.
– Еще одно слово, и вы пойдете под трибунал, – Леший говорил спокойно, переводя взгляд с хвостиков усов на источающую пар кружку. Что-то подсказывало: если дойдет до рукоприкладства, Атом потянется к ней в первую очередь. – За нарушение этики, халатность и служебное несоответствие. Хотя логичнее начать с конца. Кладка, которую я разобрал, годится только для коровника. Золотого коровника.
Атом побагровел так, что впору было пугаться за его сердце.
– Я ни копейки…
– Знаю. Иначе не стал бы связываться.
Где-то на площади взвизгнула огретая кнутом лошадь. Атом, дернувшись от этого звука, как будто начал понемногу приходить в себя.
– Но ведь это глупость! – пробормотал он, отлепляя пальцы от стола, – Тратить столько сил на защиту города, если с западной стороны местность просматривается на многие километры вперед. Глупость! Весь запад – сплошные холмы и перелески. Мы уже отстроили семь метров, ни один хищник, ни одно чудище…
– Знаю, – повторил Леший, – с юга ползут болотные гады, с севера вечно лезут всякие твари, а восточная стена ограждает город от морских гадин и банальных штормов. Я все это знаю не хуже вашего. И это пугает меня больше всего.
Они надолго замолчали, прислушиваясь к звукам стройки. Коротко ухнул выброшенный из тележки булыжник, заскрипели колеса и послышался крик: «Тяни потихоньку!». Леший цедил чуть остывшую воду, размышляя стоит ли сказать хоть несколько ободряющих слов. Вероятность того, что они будут восприняты как слабость, казалась приемлемой, и все же Леший медлил.
Как объяснить этому идиоту, что это его (его, не Лешего!) голова лежит сейчас на плахе? Пусть он считает Лешего параноиком, пусть! Но как можно не понимать, что нет никакой разницы между переносом городского торжества и попыткой сдать участок в том виде, какой был до частичной реконструкции? Так или иначе, Атома вышвырнут вон. Не только с должности, но и, вполне вероятно, из армии.
Впоследствии Леший часто думал, что все покатилось по наклонной именно тогда. Может, скажи он хоть пару правильных фраз, все сложилось бы иначе. Не факт, что лучше, но определенно иначе. Даже авария не мучила его так сильно.
И самое поганое заключалось в том, что Леший помнил, какое почувствовал облегчение, когда дверь караулки вдруг открылась.
– Кого там черти, – начал Атом и тут же, узнав посетителя, скис, – Господин Мизеракль. Какими же это судьбами?
Стоявший на пороге человек ответил не сразу. Некоторое время военным пришлось наблюдать не его самого, а измочаленную коричнево-черную шапку, по-бычьи выставленную вперед. Зрелище, учитывая слухи о населявших эту шапочку блохах, было ужасным.
Наконец Мизеракль выпрямился, являя на всеобщее обозрение приплюснутый треугольник сероватой кожи и два черненьких глаза. Мех его шапки сливался с мехом на подбородке почти без перехода. Блохи, если они и правда существовали не только в слухах, должно быть, считали себя самыми счастливыми тварями на планете.
– Здравствуйте, – сказал Леший с легким нажимом. Его интонацию можно было назвать средней между «зачем ты пришел?» и «когда ты уже уйдешь?».
Последовала новая серия поклонов. На сей раз – кратких.