Запястье болело все сильней, и к тому времени, как Леший решился на отчаянный шаг, держать карандаш стало почти невыносимо. На свист явились два тощих, пятнистых голубя из так называемой «общественной голубятни». Леший счел это знаком и в порыве внезапного воодушевления накатал второе письмо.
– Одиннадцать тонн, – пробормотал он, – довольно много, если речь идет о необработанной породе. И довольно мало, если знать место, где лежат готовые бесхозные блоки.
Весь оставшийся день его штормило. Надежда то разгоралась, то скрывалась под слоем пепла.
Почты, как и всегда, было много, но охотники молчали, и в голову поневоле приходила так любимая ими присказка.
– Надежда – последнее счастье дураков, – уныло пробормотал он, сдирая с голубиной лапки рваную записку. Сквозь тонкую бумагу просвечивало только два слова. Слишком мало для положительного ответа, однако более чем достаточно для ответа отрицательного.
«Хорошо стреляете?»
Леший поразмышлял неприличные четверть часа. И в конце концов написал еще более коротко:
«Да»
4.2.
***
Западная площадь утопала в полумраке; редкие факелы обозначали ее очертания, но все, что располагалось по центру выглядело неясным скоплением теней. Иногда эти тени двигались, но понять отчего было невозможно. То ли человек, то ли собака, то ли ветер на секунду задувал пламя. Ориентироваться приходилось по звуку.
Где-то наверху гремело железо и недовольно перекрикивались часовые. Мостовая под ногами отзывалась гулкой дрожью – с Рябиновой улицы ползли обозы с провиантом.
Леший шел меж гарнизонных построек, подбадривая полусонного коня тихим свистом. Чувствовалось, что первые заморозки уже на подходе. Густое дыхание Маркиза обращалось в пар и хотелось вспомнить, где лежат теперь перчатки: по-прежнему на антресоли или в карманах одной из курток.
Окна офицерских казарм были темны. Все, за исключением одного. Леший не помнил расположение кабинета Атома с точностью, но почему-то был уверен, что свет горит именно там. Атом, должно быть, лихорадочно приводит в порядок бумаги. А может, просто пьет. Вчера он так и не вернулся на стройку.
Леший остановился у входа. Рассветом пока и не пахло, у него было немного времени. Нет, он не стал бы вваливаться к Атому с обнадеживающей речью, но, как знать, вдруг командиру Западного гарнизона захочется подышать воздухом?
Ему как будто везло. Минут через десять лестница заскрипела под весом спускающегося человека. Потом послышался скрежет засова и какое-то невнятное бухтение.
Потом везение кончилось – на крыльцо вывалился не Атом, а две слипшиеся воедино девицы.
Одна из них едва не рухнула под копыта Маркиза, лишь каким-то чудом успев ухватиться за протянутую руку. Вторая, потеряв поддержку подруги, вцепилась в перила. Обе принялись хихикать, срываясь то на дребезжащее сопрано, то почти на бас. Длилось это довольно долго, локоть успел нагрелся в том месте, где лежала ладонь первой хохотушки.
– До чего симпатичная лошадка, – пробормотала она. Леший раздумывал над тем, чтобы реквизировать свою руку, но пока не решался. Высокие каблуки и юбка с несимметричным, кое-где достающим до земли подолом буквально кричали о возможности нового падения, – Симпатичная, очень… Можно ее погладить?
Маркиз вздернул голову повыше, уходя от прикосновения.
– Он всегда такой…стеснительный?
Предрассветный полумрак скрывал черты ее лица, но Леший отчетливо слышал крепкую смесь алкоголя, духов, свежего пота и секса.
– Тише ты! – зашипела вторая дама, – Не видишь с кем говоришь?
– С мужчиной, – ответила Лешевская симбионтка, и тут же, на всякий случай, отступила подальше, – Остальное не так уж важно.
Она внимательно рассматривала и самого Лешего и выбитую у него на плече драконью морду. Ее дыхание, как у всякого пьяного, говорило лучше любых слов. Непонимание сменилось удивлением, а затем – злостью.
– И чего? Ко мне-то это как относится? Это его обидки, не мои.