– В какой гильдии? – тупо переспросил Фарс, – В гильдии кузнецов?
Моро замотал головой, стряхивая с носа капли серого пота.
– Мы-то тут причем? Говорю же – все через торгашей пойдет… Ты это, извинись там за меня, – немного придя в себя, закончил Моро, – Или пусть его сиятельство сам зайдет, я, может, ему получше втолкую.
В груди закипала злость. Фарсу вдруг захотелось отвесить кузнецу знатную, подобающую случаю оплеуху.
На оголенных плечах Моро бугрились промасленные тяжи мышц; невысокий, но крепко сбитый мужчина выглядел довольно опасно, однако Фарс понимал (или, скорее, надеялся) – он не посмеет ответить ударом на удар. С минуту они стояли друг напротив друга. Одного мучила жажда кровопролития, второй довольно невозмутимо оглаживал бороду.
Фарс слышал, как скворчит и ругается огонь в печи, как потрескивает остывающая сталь и скрипит сухая, испорченная искрами кожа на фартуке Моро. Капелька смазки вытекла на Фарсовы штаны и противно холодила яйца.
– Ну что, – спросил Моро, – передашь начальству, или как?
– Сам объяснишь, – процедил Фарс, вылетая из сухого жара треклятой кузницы.
Он шел сквозь толпу без всякой цели. Сжимая и разжимая кулаки. Придумывая наказания одно страшней другого. И сам не заметил, как оказался в центре базарной площади.
Ближе к обеду прилавки торговцев наполовину опустели: свежая рыба и мясо были давно раскуплены. Оставшаяся снедь видом и запахом напоминала нечто среднее между экзотическим деликатесом и тем, что стыдно выбрасывать в общую с соседями мусорку. С левого прилавка на Фарса смотрели высушенные рыбьи глаза. Справа висела вереница окороков с серо-синей корочкой.
Однако народу не становилось меньше. Разве что изменились повадки. И покупателей, и продавцов. Там, где час или два назад гордо прохаживались кухарки с Мандаринового переулка и бродили мелкие чиновники с утомленными лицами, теперь шныряла пестрая толпа дурно одетого народа. Торговцы больше не выдавливали елейные улыбки, не пытались «держать марку», когда несостоявшийся покупатель качал головой, уходя куда-то еще.
– За половину цены! – выкрикивал мясник, потрясая желто-черной голяшкой, – За половину или еще меньше!
Фарс с трудом растолкал привлеченных его криком голодранцев, втиснулся между какой-то бочкообразной теткой и тележкой с вялой осенней зеленью. Тимьян и тяжелый дух рыбных потрохов выбили слезы, заполнили рот горькой влагой. Он не знал в точности сколько времени, но чувствовал, что опаздывает. Леший, должно быть, ушел далеко вперед. Возможно, даже успел завершить все дела и ожидал его на противоположном конце рынка.
Он едва не взвыл, представив тяжелый, осуждающий взгляд. Хоть бы раз! Хоть бы раз эта сволочь сподобилась поднять на него голос! «Нет, – думал он, выискивая по верхам короткостриженый русый затылок, – уж ты-то до крика не опустишься! С говном себя сожрешь, но не опустишься. Методы у тебя другие… Не методы, а люди. Всегда найдется человек, который сделает за тебя всю грязную работу… Хотел бы я посмотреть, чтобы ты делал без меня».
Толпа гудела, бренчала, переговаривалась. Возможность продвинуться на метр вперед приходилось отвоевывать чуть ли не с боем. С каждой минутой Фарс заводился все больше и больше.
– Вчерашняя выпечка по пять медяков за полкило! Утренняя – по пятнадцать! – надрывался хрипловатый женский голос.
Ему вторил другой – моложе и выше:
– Мед и патока! Соты и воск! Свежий урожай! Свежее не будет! Только из улья, неразбавленное!
Откуда-то сверху хлынул поток шелка, застил Фарсу глаза и на мгновение скрыл улыбающееся, игривое лицо торговки. Ей не хватило места за прилавками, и девушка расположилась аккурат между рядами, привлекая покупателей в меру возможностей и умений. То есть – пышными формами и агрессивным маркетингом.
Фарс сдернул с плеча кусок бордового полотнища, кольчужные кольца оставили на ткани некрасивые, темные затяжки. Торговка сделала вид, что не замечает порчу продукта. Фарс знал, что она начнет по-хорошему. Завизжит только если он соберется уйти.
– Вам к лицу. Смотрится очень… аристократично.