Леший ответил оружейнику осторожной улыбкой.
– Не думаю, что ему бы хватило упорства шлифовать ее изнутри.
– До зеркального блеска, – горестно крякнул Перильо, – И шило! Гляньте-ка, ваше сиятельство. Чуть сплющилось, да и только. Ровнехонько под прямым углом. Откуда, говорите, вы его выдернули? Ну, отвечайте же! Не морочьте меня сказками.
– Из головы, – начал Фарс, но тут же примолк, наткнувшись на жесткий взгляд командира, – Из головы такое не придумать…
Оружейник снова пожевал губами, не в силах смириться с мастерством неизвестного ремесленника.
– Дайте мне его, ваше сиятельство. Я поспрашиваю у кустарей. Может, отпилю кусочек, погляжу что за сплав.
– Нет, – Леший покачал головой и, оторвав руку от левого запястья, потянулся забрать наконечник, – Извините, но нет.
Перильо был далеко не первым человеком, сделавшим попытку присвоить сокровище «его сиятельства». Как и все прочие, Перильо рассчитывал на всегдашнюю уступчивость командира Северного гарнизона. Но Леший вцепился как клещ. Точно чертов наконечник был семейной реликвией пяти поколений Измайловых.
Фарс нервно сглотнул, вспоминая удивленное, а после – недовольное лицо второй персоны их небольшого королевства. Эрцгерцог Шторм предлагал, просил и наконец требовал, но Леший уперся в свое «нет» и ждал шесть часов, теряя не только время, но и остатки достоинства. «Сначала на это должен посмотреть Его Величество» – отвечал он на любые увещевания. Фарс так и не понял, был ли от его упрямства хоть какой-нибудь толк.
В Малой приемной короля было так скучно как, наверное, нигде. Ни тебе газетки, ни брошюрки, ни даже графина с водой. Ладно хоть диванчики были удобными. Свет лился сквозь портьеры, придавая лицам просителей вялое, болезненное выражение. Десяток собравшихся в комнате людей менялись составом, но не числом.
Маясь от безделья, Фарс инспектировал входивших в широченные двери. Восемь девиц разной степени потрепанности, все как одна – испуганные, затравленные, с бегающим взглядом заплаканных глазах. Четыре ремесленника, тоже испуганных, но больше злых. Смутно знакомый маркиз с угрюмой, не пожелавшей здороваться супругой. Виконтесса Пайпер, как всегда деятельная и неспособная усидеть на месте дольше минуты. После ее ухода Фарс добрых полчаса разглядывал так ее стул, надеясь отыскать притаившийся в бархате гвоздь.
Лишь один человек продержался дольше упрямого командира Северного гарнизона. Измученный нервной работой и вечной поддатостью трактирщик расположился в удивительной позе. Каким-то непостижимым образом он умудрялся занимать самый краешек стула и при этом бессовестно дрыхнуть, свесив на грудь лысеющую башку. Фарс глядел на него с завистью. «Сидит со вчерашнего вечера, – чуть слышно проговорил камергер, когда Леший вопросительно кивнул на храпевшего мужчину, – Хочет подать жалобу лично».
Леший не выказывал нетерпения, но Фарс знал его достаточно, чтобы читать раздражение в мелких деталях. Вот в глубине королевской резиденции негромко звенит чей-то смех, и плечи его напрягаются. Вот в коридоре слышатся тяжелые шаги, и Леший хмурится, удивляясь тому, что голем бродит по дворцу в одиночестве.
Фарс тоже слышит шаги и внутренне подбирается. Черные доспехи снятся в кошмарах не ему одному. Когда звук утихает, растворяется вдалеке, он натягивает улыбку, но она трещит, норовя рухнуть вниз. Фарса перестает развлекать происходящее.
Желтый свет солнца постепенно стихает, золото сменяется медью, а после – кровью. Сначала лишь разводами, разведенной в воде дымкой, но вскоре кровь густеет, заливая ковры и мебель. До темноты остается час.
– Ты веришь в интуицию? – внезапно спрашивает Леший. Портьеры колышутся от легкого сквозняка, отбрасывают густые, бордовые тени. И Фарсу кажется, что щека и подбородок друга изуродованы рваной раной, – Чем дольше я нахожусь на западных стенах, тем сильнее нервничаю. Просто так, без причины... Здесь ничего не происходит. Кругом одни бескрайние, голые степи и холмы вдалеке... И этот замок в трех часах езды. Красивый как картинка. И отчего-то заброшенный…Эти головы. То ли отрубленные, то ли откусанные.
– Перестань, – не выдерживает Фарс. Голос его звучит гораздо громче, чем ему хотелось бы, – Сколько можно?