Марга задержала дыхание, будто перед прыжком в холодную воду. Затем сдавленно прошептала:
— Хорошо.
Она чуть отодвинулась от него, откинулась к земляной стенке, размотала пояс и приподняла край рубахи. Хоть в яме было почти совсем темно, Хаста ясно разглядел на животе девушки черное пятно с глубокой распухшей ссадиной.
— По-родственному это он, — пробормотал жрец.
— Не напоминай.
Хаста достал из поясной сумки глиняный кувшинчик, вытащил зубами деревянную пробку, полил на пальцы остро пахнущей смесью и легкими движениями начал размазывать лечебное зелье вокруг кровоподтека. Живот накхини был твердый, как дерево. Однако ее кожа показалась Хасте настолько нежной, что он на несколько мгновений забыл, что лечит, а не ласкает. Закончив смазывать рану, он не спешил убрать ладонь. Марга молчала, приникнув к жрецу и положив голову ему на плечо.
— Ну хватит, все, — наконец прошептала она. — Боль уже прошла.
Последний бледный луч солнца дрожал, угасая, на самой кромке подземной темницы. В воздухе одна за другой начали вспыхивать крошечные ледяные искры. Кружась и порхая, они падали с неба и сквозь решетку плавно опускались во тьму ямы.
— А вот и первый снег, — пробормотал Хаста, чувствуя легкие холодные прикосновения к лицу. — Очень вовремя, прямо скажем!
Марга спала рядом, крепко к нему прижавшись. Хасте же не спалось. Анила в яму так и не вернули, что наводило на мрачные мысли. Говоря о «поворковать напоследок», Хаста почти не шутил. Если бы дело ограничилось поимкой очередного самозванца, он бы вывернулся. Но почему Данхар выступил против своих? Избиение и заключение в яму сестры Ширама означало прямое объявление войны саарсану. В этом случае они с Маргой обречены.
Хаста устремил взгляд на пятно света, и его губы зашевелились, еле слышно выпевая строки вечернего славословия Исвархе. В странствиях он часто пренебрегал жреческими обязанностями, и сейчас ему подумалось, что этот закат, возможно, последняя возможность обратиться к божеству, которому он посвятил жизнь. Как знать, может, завтра Господь Солнце узрит лишь бестелесную искру души своего жреца, возносящуюся к небесному престолу…
Понемногу мысли Хасты улетели, а песня, будто сама собой, начала превращаться во что-то совсем иное…
Глава 12
Дар Найи
Когда солнце зашло и все погрузилось в непроглядную тьму, наверху вновь раздались шаги. Заскрипела, поднимаясь, решетка. Внутрь ямы упала веревка с узлами.
— Жрец, вылезай! Твой черед!
Дремавшие в обнимку Хаста и Марга в один миг оказались на ногах.
— Не ходи, — быстро зашептала накхини. — Пусть попробуют спуститься и достать тебя отсюда, тогда я…
Хаста мотнул головой:
— Не станут они спускаться, бросят копье… Не беспокойся, я попытаюсь отболтаться. Надеюсь, Данхар — человек не самого тонкого ума…
— Тонкий ум ему не нужен, чтобы тебя прикончить. Он опасен, берегись его…
— А то я не вижу! Может, все же скажешь, почему он тебя сюда бросил?
— Не скажу, — упрямо ответила Марга. — О таком не говорят с чужаками. Это касается чести семьи…
Хаста закатил глаза:
— Ты меня погубишь! — Он ухватился за веревку. — Я готов, тяните!
Данхар обратил угрюмый взгляд на вошедшего в его покои тощего рыжего жреца в потрепанной бурой одежде. От вечерней трапезы на столе остались одни объедки, а от благодушного настроения маханвира — одно воспоминание. Отослав Анила, Страж Севера долго обдумывал предполагаемое вероломство Аршалая, и сговор наместника с Северным храмом и накхами Ширама казался ему все более вероятным.
«Аршалай уже получил предписание разоружить меня и заковать в цепи — сам рассказал. Конечно, ему это не по силам… Пока у него не было других накхов! А теперь есть — и я ему, значит, больше не нужен! — думал он, злясь все сильнее. — Почему бы не выдать меня блюстителю престола, как псу бросают кость? Конечно, я мог бы многое порассказать в столице о дорогом друге — особенно о том, как он дорвался до власти в Бьярме, — но кто будет меня слушать? Киран, люто ненавидящий детей Змея?»