Правителя сурьев звали Тилла. Аорангу это имя ничего не говорило. Раньше мохнач о нем не слыхал.
Князь был хорош, под стать жене. Высокий, рыжеволосый, стройный и жилистый, словно свитый из медных прутьев. В худом с виду теле угадывалась огромная сила, кожа была сплошь разрисована наколотыми зверями. Из-за ворота выглядывала оскаленная пасть льва — чтобы даровать хозяину ярость хищника; на левой руке виднелась рыба — чтобы плавать без устали… Посередине покрытого веснушками лба голубело солнечное колесо с загнутыми лучами… Узкое лицо с резкими чертами, темно-синие глаза. Снова эти знакомые глаза…
Царевна сурьев поднесла супругу чашу с белесой жидкостью. Тот принял ее с ответным поклоном, коснулся напитка кончиками пальцев, повернулся к золотому идолу и принялся мазать ему губы.
— О Сурья Дара! Взгляни на нас, прими нашу жертву!
Где-то поблизости пахло вареным мясом. Аоранг втянул ноздрями запах, покосился влево. Там неподалеку в освященном котле старухи-жрицы варили жертвенное мясо. Чье именно, Аоранг знать не желал — он все равно не собирался его есть. Его и так коробило от происходящего на его глазах кощунства. Мохнач не считал себя нетерпимым — долгие странствия научили его уважать чужих богов, пусть даже ложных. Однако то, что он наблюдал сейчас, вызывало в нем глубокую неприязнь. «Прочие дикари всего лишь заблуждаются, — думал он. — Что понятно и простительно… Но это — просто издевательство над Исвархой! Что еще за дочь ему придумали сурьи?»
— Благодарим тебя, о Судья Дара, исправляющая пути тех, кто плутает во тьме!
Голос князя был красив и звучен, но древний язык арьев звучал в его устах так же искаженно, как и сам обряд поклонения Солнцу в этой земле.
Закончив кормить идола, Тилла повернулся и сам сделал глоток из чаши. Затем оглядел толпу и остановил взгляд на Аоранге:
— Подойди, чужестранец, причастись сияния Сурьи Дары!
Мохнач попятился:
— Ну уж нет…
Губы Тиллы сжались в узкую линию. Вокруг стало очень тихо.
— Я ведь не сурья, — попытался отвертеться Аоранг. — Мне не подобает…
Взгляд князя чуть потеплел.
— Я — Тилла, сын Аурвана, стою за свой народ перед лицом Сурьи Исвархи! — внушительно произнес он. — Это я здесь решаю, что и кому подобает. Священная хаома — напиток, соединяющий нас с богами. Доверься мне, и я отворю очи твоей души!
— Но…
Прежде чем Аоранг успел возразить, князь махнул его по губам белесым зельем. Оно оказалось очень терпкой травяной настойкой. Кое-какие травы Аоранг сразу узнал и даже успел испугаться — в Аратте они считались ядовитыми… Затем мир будто вспыхнул и стал вдвое ярче, чем прежде. Мысли понеслись вскачь, словно легконогие сайги.
— Ты — Тилла, сын Аурвана Облачного! — выпалил Аоранг, мгновенно вспомнив наконец, где слыхал это имя. — Прежнего верховного вождя сурьев.
— Так и есть, — кивнул юный вождь.
— Стало быть, ты — нынешний правитель Десятиградия?
Тилла усмехнулся его изумлению:
— Добро пожаловать в Солнечный раскат, чужестранец!
Обряд явно близился к завершению. Чаша с хаомой передавалась из рук в руки, постепенно пустея. Толпа пришла в движение, зашумела. Аоранга подвели к котлу, в котором булькало мясо, и сунули в руки дымящуюся плошку с варевом. Пришлось взять, — оказалось, оленина.
— Пойдем со мной, — приказал князь. — Вон туда, в большой шатер. Мы почтили Сурью Дару, а теперь — пир. Будем беседовать, пить, веселиться! Эй, где же певцы с игрецами?
Пир Аоранг запомнил плохо. В памяти всплывали только яркие обрывки видений. Вот он сидит на жестких подушках за низким столом, ломящимся от блюд, и завороженно следит за танцем совсем юных парня и девушки. Подростки пляшут посреди шатра, перебрасывая друг другу острые кинжалы, а гости хлопают, подбадривая танцоров восхищенными выкриками.
Вот мохначу суют в руки огромную чашу с мутным ароматным пивом, которая уже явно не первый раз обходит вокруг стола. Аоранг, едва коснувшись губами ее края, передает чашу дальше. Хмельного мохнач не любил и даже опасался. В храме его с детства обучали держать в узде дикую часть своей природы. Аоранг умел управлять ею — но отлично знал, что на самом деле она никуда не делась… Хаома и так подействовала на него слишком сильно — мир, ставший поразительно ярким в первый миг, теперь ускользал и расплывался…
— …их было тридцать два — тех, кто нынче в небесной степи, на Третьем Небе, — послышался рядом знакомый женский голос.