– Как ты думаешь, можно ли тут где-нибудь раздобыть чашку кофе? – спросила Лисбет.
Он пробормотал что-то невнятное. Язык и губы не слушались его, звуки не складывались в слова.
– Быффт зыглом. – «Буфет за углом», как она поняла.
– Тебе принести? С молоком и без сахара, как раньше?
Он кивнул. Она забрала поднос и через несколько минут вернулась с двумя чашками кофе. Он отметил, что она пьет черный кофе, что было не в ее привычках, а потом улыбнулся – она сберегла соломинку, через которую он пил молоко, и поставила ее в кофейную чашку. Они молчали. Хольгер Пальмгрен хотел задать ей тысячу вопросов, но не мог выговорить ни одного слога. Зато они то и дело встречались глазами. У Лисбет был жутко виноватый вид. Наконец она прервала молчание.
– Я думала, что ты умер, – сказала она. – Я не знала, что ты жив. Если бы знала, я бы ни за что... Я бы давно уже навестила тебя.
Он кивнул.
– Прости меня!
Он снова кивнул и улыбнулся. Улыбка получилась кособокая, как будто он скривил губы.
– Ты был в коме, и доктора сказали, что ты умрешь. Они думали, что ты умрешь в ближайшие дни, а я взяла и ушла. Мне очень стыдно. Прости!
Он приподнял руку и положил на ее стиснутый кулачок. Она крепко сжала ее и с облегчением вздохнула.
– Тяя дыга неыо. – «Тебя долго не было».
– Ты говорил с Драганом Арманским?
Он кивнул.
– Я путешествовала. Я была вынуждена уехать. Уехала, ни с кем не попрощавшись. Ты беспокоился?
Он покачал головой.
– Никогда не надо из-за меня беспокоиться.
– Я ныннда за тяя неспооися. Ты ффега спависся. Ааски спокоисся. – «Я никогда за тебя не беспокоился. Ты всегда справляешься. Арманский беспокоился».
Тут она в первый раз улыбнулась. У Хольгера Пальмгрена отлегло от сердца – это была обычная ее кривоватая улыбка. Он пристально рассматривал ее, сравнивая образ, хранившийся в его памяти, с девушкой, которая сейчас стояла перед ним. Она изменилась. Она была живой и здоровой, хорошо и аккуратно одетой. Исчезло кольцо из губы и... гм... татуировка в виде осы, которая раньше была у нее на шее, теперь тоже исчезла. Лисбет выглядела повзрослевшей. Впервые за много недель он захохотал, и его смех был похож на кашель.
Лисбет еще больше скривила рот в улыбке и вдруг почувствовала, как сердце ее переполнилось давно забытым теплом.
– Ты ршшо спавиась. – «Ты хорошо справилась», – сказал он, показывая на ее одежду.
Она кивнула:
– Я отлично справляюсь!
– Как тее новы пекун? – «Как тебе новый опекун?»
Хольгер Пальмгрен заметил, как помрачнела Лисбет. Губы ее чуть-чуть сжались, но она ответила с невозмутимым видом:
– Он ничего... Я знаю, как с ним обращаться.
Брови Пальмгрена вопросительно поднялись. Лисбет обвела взглядом столовую и переменила тему:
– Как давно ты здесь?
Пальмгрен был не дурак. Он перенес удар, он с трудом говорил и утратил координацию движений, но интеллект его не пострадал, и внутренним чутьем он тотчас же уловил в тоне Лисбет Саландер фальшь. За те годы, что они были знакомы, он понял, что она никогда не врет ему напрямую, но в то же время не всегда бывает вполне откровенна. Ее способ утаивания правды заключался в том, чтобы отвлечь его внимание. С новым опекуном определенно что-то было не так, и Хольгера Пальмгрена это совершенно не удивило.
Внезапно он ощутил прилив раскаяния. Сколько раз он говорил себе, что надо бы как-то связаться с коллегой Нильсом Бьюрманом и поинтересоваться, как обстоят дела Лисбет Саландер, но всякий раз откладывал! И почему он не занялся вопросом о ее недееспособности, пока еще был ее опекуном? Да потому что эгоистично желал сохранить с нею контакт. Он полюбил эту чертову трудную девчонку, как родную дочь, которой у него никогда не было, и хотел сохранить эти отношения. Кроме того, ему, старому тюфяку из приюта для инвалидов, который еле-еле справляется с тем, чтобы расстегнуть в туалете штаны, было слишком сложно и трудно начать такое дело. А теперь он чувствовал себя так, словно подвел Лисбет Саландер. «Но она выживет в любых условиях, – подумал бывший адвокат. – Она самая непотопляемая личность из всех, кого я когда-либо встречал».