– Но это же совершенно меняет все представление о ней!
– Это многое объясняет.
– Соня, ты можешь заехать за мной завтра в восемь часов?
– Конечно могу.
– Мы съездим в Смодаларё и поговорим с Гуннаром Бьёрком. Я разузнал о нем. Он находится на больничном по причине ревматизма.
– Я с нетерпением буду ждать встречи с ним.
– По-моему, нам придется полностью пересмотреть наше представление о Лисбет Саландер.
Грегер Бекман украдкой взглянул на жену. Эрика Бергер стояла у окна гостиной и глядела на водную гладь. В руке у нее был мобильник, и Грегер знал, что она ждет звонка Микаэля Блумквиста. Вид у нее был такой расстроенный, что он подошел и обнял ее.
– Блумквист взрослый мальчик, – сказал Грегер. – Но уж если ты так беспокоишься, то позвонила бы лучше в полицию.
Эрика Бергер вздохнула.
– Это надо было сделать уже несколько часов назад. Но не это меня так расстраивает.
– Мне следует об этом знать?
Она кивнула.
– Расскажи.
– Я скрывала от тебя. И от Микаэля. А главное, от редакции.
– Скрывала?
Она обернулась к мужу и рассказала ему, что ее пригласили работать главным редактором в «Свенска моргонпостен». Грегер Бекман удивленно вскинул брови.
– Не понимаю, почему ты об этом не рассказывала, – сказал он. – Это же для тебя просто здорово! Подарок судьбы!
– Наверное, потому, что я чувствую себя предательницей.
– Микаэль поймет. Для каждого человека когда-то приходит время сделать следующий шаг. И теперь это время настало для тебя.
– Я знаю.
– Ты действительно уже решила?
– Да, я решила. Но у меня не хватило духу рассказать кому-нибудь об этом. И потом, у меня такое чувство, что я ухожу в самый неподходящий момент.
Он покрепче обнял жену.
Драган Арманский потер глаза и выглянул в окно. За окном реабилитационного центра в Эрставикене стояла тьма.
– Нужно позвонить инспектору Бублански, – сказал он.
– Нет, – возразил Хольгер Пальмгрен. – Ни Бублански, ни вообще кто бы то ни было из людей, облеченных властью, ни разу и пальцем для нее не шевельнул. Так оставьте ее самостоятельно разбираться со своими делами.
Арманский внимательно посмотрел на бывшего опекуна Саландер. Он все еще находился под впечатлением поразительных изменений к лучшему, которые произошли в состоянии Пальмгрена со времени их последней встречи в рождественские праздники. Речь его по-прежнему оставалась невнятной, зато глаза ожили и заблестели по-новому. Кроме того, у Пальмгрена появилась злость, которой Арманский раньше никогда за ним не замечал. В этот вечер адвокат поведал ему в деталях всю историю, которую восстановил Блумквист, и Арманский пришел в ужас.
– Она же попытается убить своего отца!
– Возможно, – спокойно согласился Пальмгрен.
– Или, наоборот, Залаченко убьет ее.
– И это возможно.
– А мы будем тут спокойно ждать?
– Драган! Вы хороший человек, но что там сделает или не сделает Лисбет Саландер и останется ли она жива или умрет – это не ваше дело.
Пальмгрен развел руками. К нему внезапно вернулась давно утраченная координация движений. Казалось, будто драматические события последних недель вдохнули в него новые силы.
– Я никогда не испытывал симпатии к людям, которые решают все сами без суда и следствия. Но с другой стороны, я не встречал ни одного человека, у которого было бы для этого столько оснований, как у нее. В ее случае это веление судьбы, так судил рок задолго до того, как она родилась. Нам с вами остается только решить, как мы встретим Лисбет, если она вернется.
Арманский огорченно вздохнул и покосился на старого адвоката.
– А если следующие десять лет она проведет в «Хинсеберге»,[159] то она сама сделала этот выбор. Я же по-прежнему останусь ее другом.
– Я никогда не подозревал раньше, что у вас такой либертарианский[160] взгляд на жизнь.
– Раньше у меня его не было, – сказал Хольгер Пальмгрен.
Мириам By лежала в кровати, уставясь глазами в потолок. Рядом с ней горел ночник, тихо играло радио. Передавали «On a Slow Boat to China».[161] Вчера она очнулась в больнице, куда ее привез Паоло Роберто. Она то спала, то вдруг беспокойно просыпалась. Врачи говорили, что у нее сотрясение мозга. В любом случае ей требовался покой. Кроме того, у нее были сломан нос и три ребра и все тело было изранено. Левая бровь так распухла, что глаз стал похож на узкую щелочку. Она не могла пошевельнуться, так как каждое движение отдавалось болью. Болела и шея, поэтому ей на всякий случай надели ортопедический воротник. Доктора заверили ее, что она полностью восстановится.