— В Лондоне?
— Он сказал, что Швеция слишком мала для парня твоего калибра, но ты же понимаешь, в чем тут дело.
— Они думают, что не смогут провести свои преобразования, если я останусь в редакции?
— Примерно так. Вместе с тем, думаю, никого из них не удивило, когда мы с Кристером и Малин сказали однозначное: «Нет, даже не подлежит обсуждению», не говоря уже о реакции Андрея.
— Что же он сделал?
— Я почти стесняюсь рассказывать. Андрей встал и заявил, что ничего более позорного в жизни не слышал. Сказал, что ты принадлежишь к лучшему, что есть в нашей стране, что ты — гордость демократии и журналистики и что холдингу «Сернер» следует накрыться с головой и стыдиться. А еще назвал тебя великим человеком.
— Он явно переусердствовал.
— Но он хороший мальчик.
— Это точно. А что же сделали люди из «Сернер»?
— Уве, конечно, был к этому готов. Вы, разумеется, можете выкупить у нас наши акции, сказал он. Дело только в том…
— Что цена возросла, — дополнил Микаэль.
— Именно. По его словам, согласно любой форме фундаментального анализа, доля «Сернер» должна, по крайней мере, удвоиться с момента вхождения холдинга в журнал, учитывая добавочную стоимость и репутацию, которые они нам создали.
— Репутацию?! Они, что, с ума сошли?
— Абсолютно, но они хваткие и хотят загнать нас в угол. Меня интересует, не хотят ли они убить двух зайцев: сорвать куш и, добив нас финансово, отделаться от конкурента.
— Что же нам, черт возьми, делать?
— То, что мы умеем лучше всего, Микаэль: бороться. Я возьму из своих денег, мы выкупим их долю и будем биться за то, чтобы делать лучший журнал Северной Европы.
— Конечно, круто, Эрика, а дальше? Мы попадем в жуткое финансовое положение, с которым даже ты ничего не сможешь поделать.
— Знаю, но у нас получится. Нам уже доводилось выбираться из трудных ситуаций. Мы с тобою можем на какое-то время снизить себе зарплаты до нуля. Мы ведь обойдемся?
— Всему приходит конец, Эрика.
— Не говори так! Никогда!
— Даже если это правда?
— Особенно в этом случае.
— О’кей.
— Нет ли у тебя в работе какого-нибудь материала? — продолжила Бергер. — Любого, такого, чем бы мы смогли дать по голове медийной Швеции?
Микаэль закрыл лицо руками и почему-то подумал о Пернилле, дочке, сказавшей, что она, в отличие от него, собирается писать «по-настоящему», хотя что она считала не «настоящим» в его текстах, осталось непонятным.
— Пожалуй, нет, — произнес он.
Эрика ударила рукой по воде так, что забрызгала ему носки.
— Черт, что-нибудь у тебя должно быть! Ведь никто в этой стране не получает столько наводок, сколько ты!
— Большинство из них — просто ерунда, — сказал Блумквист. — Впрочем, возможно… я только что проверял одну штуку…
Эрика села в ванне.
— Что именно?
— Нет, ничего, — поправился он. — Просто размечтался.
— В создавшейся ситуации нам надо мечтать.
— Да, но это ничто — просто масса тумана, и все недоказуемо.
— И все же какая-то доля уверенности у тебя есть?
— Возможно, но она связана с одной мелочью, не имеющей отношения к самой истории.
— С какой же?
— Кое-кто из моих бывших соратников тоже присматривался к этому материалу.
— Соратница с большой буквы?
— Она.
— Разве это все-таки не звучит многообещающе? — произнесла Эрика, вылезая из ванны, голая и красивая.
Глава 8
Вечер 20 ноября
Август, сидя на шахматном полу спальни, рассматривал составленный для него отцом натюрморт: свеча на синем блюде, два зеленых яблока и апельсин. Но ничего не происходило. Мальчик лишь устремил пустой взгляд на непогоду за окном, и Франс задумался, не глупость ли это — давать ему сюжет?
Стоило сыну просто покоситься на что-то, как оно явно намертво запечатлевалось в его мыслях; тогда зачем же отцу выбирать за него, что ему следует рисовать? У Августа в голове, вероятно, есть тысяча собственных образов, и, возможно, блюдо с несколькими фруктами кажется ему совершенно неподходящим и нелепым. Может, его интересуют совсем другие вещи… Франс снова спросил себя: «Не хотел ли мальчик своим светофором сказать нечто конкретное?» Рисунок представлял собой отнюдь не милое маленькое наблюдение. Красный свет, напротив, светился подобно вытаращенному злому глазу, и, возможно — откуда Франсу было знать? — Август чувствовал угрозу со стороны того мужчины на переходе…