— Вы это серьезно?
— Да, и вам известно, что я чертовски упрям.
— У вас есть оружие?
— Что на вас нашло, Габриэлла? Я — и оружие! Самое опасное, что у меня имеется, это, пожалуй, новая сырорезка.
— Послушайте-ка… — задумчиво произнесла она.
— Да?
— Я организую за вами наблюдение, хотите вы того или нет. Беспокоиться по этому поводу не стоит. Думаю, вы даже ничего не заметите. Но раз уж вы так чертовски упрямы, я дам вам другой совет.
— Какой же?
— Go public[261], это может оказаться своего рода страховкой жизни. Расскажите СМИ, что вам известно; тогда, при удачном раскладе, вас станет бессмысленно убирать с пути.
— Я подумаю.
Франс услышал по голосу, что Габриэллу внезапно что-то отвлекло.
— Да? — произнес он.
— Подождите минутку, — ответила она. — Мне звонят по другому телефону. Я должна…
Она исчезла, а Франса, которому, естественно, следовало бы подумать о другом, терзала в этот момент лишь одна мысль: «Утратит ли Август способность рисовать, если я научу его разговаривать?»
— Вы слушаете? — вскоре уточнила Габриэлла.
— Разумеется.
— Я, к сожалению, вынуждена закончить разговор. Но клянусь, что прослежу за тем, чтобы за вами в кратчайшие сроки организовали какое-нибудь наблюдение. Я вам позвоню. Берегите себя!
Положив трубку, Бальдер вздохнул. Вновь подумал о Ханне, Августе, об отражавшемся в платяном шкафу полу в шахматную клетку и о всякой всячине, не столь важной в данном контексте, и рассеянно пробормотал:
— Они за мной охотятся.
В глубине души Франс сознавал, что ничего невероятного в этом нет, отнюдь, хотя все время отказывался верить в то, что дело может дойти до насилия. Но что ему, собственно, известно? Ничего. Кроме того, сейчас у него не было сил браться за это. Он продолжил поиски информации о судьбе Надии и о том, что она может означать для его сына, хотя на самом деле это было безумием. Франс притворялся, будто ничего не случилось. Невзирая на угрозу, он просто ползал по Сети и вскоре наткнулся на профессора неврологии, ведущего специалиста по синдрому саванта, по имени Чарльз Эдельман, и вместо того, чтобы, как обычно, прочитать о нем побольше — Бальдер всегда предпочитал людям литературу, — позвонил на коммутатор Каролинского института[262].
Потом он сообразил, что час уже довольно поздний. Эдельман едва ли еще на работе, а его личный номер держится в тайне. Но погодите-ка… Эдельман также заведует чем-то под названием «Эклиден» — учреждением для детей-аутистов с особыми талантами, — и Франс попробовал позвонить туда. После нескольких гудков ему ответила дама, представившаяся сестрой Линдрус.
— Извините, что беспокою в такой поздний час, — сказал Бальдер. — Я ищу профессора Эдельмана. Не задержался ли он случайно на работе?
— Да, он здесь. В такую непогоду никому домой не добраться. Как вас представить?
— Франс Бальдер, — ответил он и добавил в надежде, что это поможет: — Профессор Франс Бальдер.
— Подождите минутку, — попросила сестра Линдрус. — Я посмотрю, не занят ли он.
Франс устремил взгляд на Августа, который вновь взялся за фломастер и явно сомневался, что несколько разволновало Франса, словно это был недобрый знак.
— Криминальная группировка, — снова пробормотал он.
— Чарльз Эдельман слушает, — произнес голос в телефоне. — Я действительно говорю с профессором Бальдером?
— Именно с ним. У меня к вам маленький…
— Вы не представляете, какая это для меня честь, — продолжил Эдельман. — Я только что вернулся домой с конференции в Стэнфорде, и там мы как раз говорили о ваших исследованиях в области нейронных сетей, да… мы даже подняли вопрос о том, не можем ли мы, неврологи, через исследования искусственного интеллекта узнать кое-что о мозге окольным путем. Мы поинтересовались…
— Я очень польщен, — перебил его Франс. — Но дело в том, что у меня есть маленький вопрос.
— О, правда? Вам нужна какая-то помощь в ваших исследованиях?
— Нет-нет, но мой сын — аутист. Ему восемь лет, а он по-прежнему не говорит ни слова. Но на днях мы проходили мимо светофора на Хурнсгатан, и потом…
— Да?
— Он сел и нарисовал его с невероятной скоростью — и совершенно идеально. Просто поразительно!
— И теперь вы хотите, чтобы я приехал и посмотрел на его работу?
— Мне было бы очень приятно. Но я звоню не поэтому. Я волнуюсь. Я прочел, что рисунки, возможно, являются его языком общения с внешним миром и что если он научится говорить, то может утратить свой талант. Один способ выражать себя может замениться другим.