— Какой же в нем смысл?
— Вопрос не ко мне.
— Значит, получается, что женщина не только спасла мальчика, но и похитила его? — спросила Габриэлла.
— Похоже на то, а разве нет? Иначе она уже наверняка проявилась бы.
— Как она попала на место происшествия?
— Пока неизвестно. Но один свидетель, бывший главный редактор профсоюзной газеты, говорит, что женщина показалась ему знакомой или попросту известной, — ответил Рагнар Улофссон.
Он добавил что-то еще, но Габриэлла уже перестала слушать. Она даже оцепенела и подумала: «Дочь Залаченко, это должна быть дочь Залаченко», — хотя, конечно, знала, что данное определение крайне несправедливо. Дочь не имела с отцом ничего общего. Напротив, она его ненавидела. Однако Габриэлла стала рассматривать ее как дочь Залаченко с тех пор, как несколько лет назад прочла о деле Залы все, что могла найти. И пока Рагнар Улофссон высказывал свои соображения, ей подумалось, что все встало по своим местам.
Еще накануне Габриэлла увидела несколько точек соприкосновения между бывшей сетью контактов Залы и группировкой, называвшей себя Пауками. Но тогда она отвергла эту мысль, посчитав, что существуют пределы того, насколько преступники способны развить свою компетентность. Проделать путь от потрепанных типов, тусующихся в кожаных жилетках по мотоклубам и листающих порножурналы, до воровства новейших технологий — это звучало неправдоподобно. Тем не менее эта мысль засела у нее в голове, и Габриэлла даже подумывала, не могла ли девушка, которая помогла Линусу Бранделю отследить вторжение в компьютеры Бальдера, оказаться дочерью Залаченко. В одном из документов Службы безопасности, касавшемся этой женщины, значилось: «Хакер? разбирается в компьютерах?», и хотя вопрос казался скорее случайным, вызванным тем, что женщина получила на удивление хорошие отзывы о своей работе в «Милтон секьюрити», было ясно, что она уделяет много времени изучению преступного синдиката отца.
Однако самым очевидным в данном контексте представлялось все-таки наличие связи между ней и Микаэлем Блумквистом. Как именно выглядела эта связь, было неясно, но Габриэлла ни на секунду не верила в злобную болтовню о подцеплении на крючок или садомазохистском сексе. Однако связь существовала, и оба они — Микаэль Блумквист и женщина, которая подходила под описание дочери Залаченко и, по словам свидетеля, выглядела знакомой, — похоже, что-то знали заранее о выстрелах на Свеавэген. А потом Габриэлле позвонила Эрика Бергер и хотела поговорить о чем-то важном, связанном с этим происшествием… Разве все это не указывает в одну сторону?
— Мне тут кое-что пришло в голову, — произнесла Габриэлла, возможно слишком громко, и прервала Рагнара Улофссона.
— Да? — раздраженно отозвался тот.
— Мне подумалось… — продолжила она, уже собираясь изложить свою теорию, как обратила внимание на кое-что, заставившее ее засомневаться.
В общем-то, ничего особенно странного в этом не было. Просто Хелена Крафт опять усиленно записывала только что сказанное Рагнаром Улофссоном. Вроде бы хорошо, когда высокий начальник проявляет такой интерес к делу. Однако какое-то чрезмерное усердие в скрипе ручки все-таки заставило Габриэллу задаться вопросом, неужели этому высокому начальнику, в задачи которого входит следить за общей картиной, действительно следует проявлять такую дотошность в отношении каждой маленькой детали? Гране почему-то стало очень неприятно. Это ощущение могло объясняться тем, что она собралась указать на человека без достаточных оснований, а может, скорее, тем, что Хелена Крафт, осознав, что за ней наблюдают, пристыженно отвела глаза и даже покраснела, — но, так или иначе, Габриэлла решила не заканчивать мысль.
— Или, вернее говоря…
— Да, Габриэлла?
— Нет, ничего особенного, — сказала она, почувствовав внезапную потребность уйти, и, сознавая, что это будет выглядеть нехорошо, еще раз покинула совещание и пошла в туалет.
Потом Гране будет вспоминать, как смотрела там в зеркало на собственное лицо и пыталась понять, что же она такое видела. Неужели Хелена Крафт покраснела? Что же это в таком случае означало? Наверняка ничего, решила Габриэлла, абсолютно ничего, и даже если она действительно усмотрела в лице начальницы стыд или вину, это могло относиться к чему угодно — скажем, к мелькнувшей у нее в голове какой-то неловкой мысли… Габриэлла подумала, что на самом деле знает Крафт не слишком хорошо. Впрочем, она все-таки не сомневалась в том, что Хелена не послала бы ребенка на смерть ради какой-то финансовой или другой выгоды… нет, такое невозможно. Габриэлла просто стала параноиком, классическим чокнутым шпионом, которому повсюду видятся «подсадные утки», даже в собственном зеркальном отражении. «Идиотка», — пробормотала она, грустно улыбнувшись сама себе, чтобы отбросить всякие глупости и вернуться к реальности. Но на этом все не закончилось. В эту секунду ей показалось, будто она увидела у себя в глазах некую новую истину.