Он держал людей на крючке и отвечал, в частности, за «надзор за стратегическими технологиями», или, выражаясь более цинично, за промышленный шпионаж — ту часть АНБ, которая в ситуации глобальной конкуренции помогает американской промышленности в области ультрасовременных технологий.
Но сейчас он стоял перед Эдом в своем шикарном костюме; все его тело, казалось, обвисло, и хотя Алона сидела метрах в тридцати оттуда, она точно знала, что произойдет: Эд взорвется. Его бледное, осунувшееся от работы лицо приобрело красноватый оттенок. Внезапно встав, с перекошенной спиной и большим животом, он громко завопил яростным голосом:
— Чертов слизняк!
Никто, кроме Эда, не назвал бы Джонни Ингрэма «чертовым слизняком», и Алона почувствовала, что любит его за это.
Август начал новый рисунок.
Он провел по бумаге несколько быстрых черточек. Провел с такой силой, что черный мелок раскрошился. В точности как в первый раз, рисовал он быстро — одну деталь здесь, другую там, разрозненные кусочки, которые приближались друг к другу и образовывали целое. На листе опять возникла та же комната. Но пазл на полу был теперь другой, легче различимый. Он представлял собой мчащуюся вперед красную спортивную машину и кричащую толпу зрителей на трибуне; и над ним стоял не один мужчина, а два. Одним опять был Лассе Вестман, одетый в футболку и шорты, с налитыми кровью, чуть косящими глазами. Он казался нетвердо стоящим на ногах и пьяным, но от этого не менее разъяренным. Изо рта у него текли слюни. Тем не менее он был не самым страшным персонажем на рисунке. Самым страшным выглядел второй мужчина. Его воспаленные глаза излучали откровенный садизм. Небритый и тоже пьяный, с тонкими, едва различимыми губами, он, похоже, пинал Августа, хотя мальчика, как и в первый раз, на рисунке видно не было, но его присутствие остро ощущалось именно благодаря отсутствию.
— А кто второй? — спросила Лисбет.
Август не ответил. Но его плечи затряслись, а ноги переплелись под столом узлом.
— Кто второй? — повторила она немного строже, и тогда Август написал прямо на рисунке детским, чуть неровным почерком:
РОГЕР
Рогер — это ничего не сказало Лисбет.
В Форт-Миде, несколькими часами позже, когда его парни-хакеры, убрав за собой, расползлись по домам, Эд подошел к Алоне. Но странное дело: он больше вовсе не выглядел злым или оскорбленным. Скорее, чуть самодовольно сиял, и, казалось, даже спина его не особенно мучила. В руке Эд держал блокнот. Одна лямка его подтяжек свисала с плеча.
— Старик, — сказала Алона, — мне очень любопытно. Что произошло?
— Мне дали отпуск, — ответил он. — Уезжаю в Стокгольм.
— Тоже мне, выбрал… Там разве не холодно в такое время года?
— Похоже, холоднее, чем обычно.
— Но на самом деле ты едешь туда не в отпуск?
— Между нами говоря, нет.
— Теперь мне еще более любопытно.
— Джонни Ингрэм приказал нам свернуть расследование. Хакера надо оставить гулять на свободе, а нам следует удовольствоваться тем, что мы заткнем несколько дыр в системе безопасности. И на сем велено забыть об этой истории.
— Как Ингрэм, черт побери, может такое приказывать?
— Как он выразился, чтобы не будить спящего зверя и не рисковать тем, что сведения об атаке просочатся наружу. Если станет известно, что нас хакнули, это будет сокрушительный удар, не говоря уже о злорадстве, которое это вызовет, и обо всех людях — со мною в первых рядах, — которых руководству придется выставить, чтобы сохранить лицо.
— Значит, он тебе еще и угрожал?
— Угрожал до хрена и даже больше. Говорил о том, как меня будут публично унижать, гонять по судам и топить.
— Но ты, похоже, не слишком испугался.
— Я собираюсь его свалить.
— Каким же образом? У этого сноба повсюду мощные связи.
— Я тоже кое-кого знаю. Кроме того, не только Ингрэм держит людей на крючке. Этот проклятый хакер ведь был настолько любезен, что соединил наши регистры и продемонстрировал нам кое-что из нашего собственного грязного белья.
— В этом есть доля иронии, согласен?