— Ты можешь идти.
Парень оцепенел, не зная, что делать. Тогда зверь прорычал:
— Иди! Ты не станешь трусом, если сейчас уйдешь.
Заметив, что это не подействовало, Ворен продолжил:
— Иди… ты нужен семье живым, а не мертвым.
Последний раз взглянув на зверя, юноша повернулся к нему спиной и медленно направился в сторону деревни.
Боясь заражения, Ворен промыл рану в ручье. Холодная вода принесла успокоение, но только на несколько минут. Стараясь не делать резких движений, он стал удаляться от места, где происходила битва, понимая, что здесь вскоре может оказаться еще больше народу.
Боль затуманивала взгляд, мешая разбирать дорогу. Кровь не прекращала течь из раны. Ему приходилось останавливаться, чтобы вновь набраться сил. Но силы совсем оставили его, и он упал наземь. Перед глазами все начало расплываться, он не мог сфокусировать взгляд хоть на чем-либо. Выступил пот, от которого защипало глаза. Он завыл, пытаясь криком освободиться от боли, но ничего не получалось. И вскоре Проклятый стал медленно погружаться в темноту…
Проведя рукой по волосам, Ворен устало оглядел зал таверны, в котором остался лишь один посетитель, сидевший в дальнем углу. На нем был надет черный плащ, мешавший разглядеть фигуру, а капюшон полностью скрывал лицо. Изредка из-под плаща высовывалась бледная худая рука. Взяв в руки тряпку, Ворен, передернув плечами, направился к посетителю. Приблизившись, он стал вытирать стол, стараясь не смотреть на незнакомца. Затем, покончив с этим делом, он застыл около него.
— Чего желаете, господин?
Прошло несколько секунд, но незнакомец ничего не отвечал. Решив уйти, Ворен уже сделал движение в направление стойки, когда его перехватила рука посетителя, и в тишине раздался старческий голос:
— Тебя терзают гнев, злость, боль от утраты… Мне нравится такая смесь чувств.
Выдернув руку, Ворен повернулся к незнакомцу и резко ответил:
— Меня не волнует, что вам нравится.
Эти слова вырвались непроизвольно, и он оцепенел, ожидая реакции собеседника.
— Да, я знаю… После смерти матери тебя не волнует ничье мнение… Ты хочешь просто отомстить жителям деревни, которые не подали руку помощи несчастной женщине, когда она была больна…
— Это неправда.
— Ах да… Я забыл о хозяине таверны, который приютил тебя после ее смерти и старался облегчить страдание… Неужто его помощь была так значима, что оставила в тебе след?
— Это вас не касается.
Ворен отвернулся, чтобы уйти, но что-то заставило его остановиться.
— Нет, это не так… Я прав? Ты считаешь это подачкой, как, например, обглоданная кость, брошенная больной собаке. Поэтому ты до сих пор испытываешь злость даже к своему спасителю.
Парень сжал кулаки и отрицательно покачал головой.
— Нет… это неправда.
Зал наполнил суховатый, каркающий смех.
— А ты уверен в этом?
— Да…
Голос Ворена был еле слышен и едва заметно дрожал.
— О… я чувствую борьбу в тебе, но, поверь, все, что я говорю — правда. Не старайся подавить свой гнев, лучше выпусти его на волю… Отомсти за все зло, причиненное тебе…
— Нет! Я этого не сделаю.
— Ты сам осознаешь, что в скором времени сорвешься, ты не сможешь успокоить душу. Но если освободишься от оков, в которые сам себя заковал, то сделаешь первый шаг к успокоению.
Ворен склонил голову и разжал кулаки. Увидев это, незнакомец вытащил из-под плаща ладонь.
— Если ты согласен, я помогу тебе… Стоит только пожать мне руку.
Юноша остановил взгляд на собеседнике. Врямя тянулось медленно, и вот… он неуверенно протянул руку и коснулся пальцев незнакомца. Крепко сжав ладонь Ворена, тот привстал со скамьи. От резкого движения капюшон упал с головы посетителя, открывая взору обтянутый кожей череп, у которого вместо глаз клубилась чернота, а тонкие губы были растянуты в зловещей улыбке. Ворен попытался выдернуть свою ладонь, но она была, будто в тисках.