Но ничего из этого не происходило. Наконец-то я был готов к выходу, собрав свои вещи, я подошел к Дрейку и командиру.
– Юнец, мы уже заждались тебя, все собрал?
– Извините командир, сам не знаю, что на меня нашло.
– Впредь не допускай больше таких выходок. В путь!
Мы всем отрядом оседлали коней и направились в путь. Командир вел наш отряд, Дрейк был замыкающим, и я скакал по середине. Глядя в спину командира, я каждый раз вспоминал нашу первую встречу.
Я был выходцем из простой деревушки, которая в разы была меньше Вендхельма. Каждый раз с теплом на душе вспоминаю ее. Это была маленькая деревушка на разломе холмов. Вьющиеся белые дорожки вяло огибали ее низкие дома, словно усталые реки. Здесь время замерло, уступив место неспешной гармонии. Ветра шептали сказки о прошлых временах, колыхая кроны вековых деревьев, окаймлявших деревню. Они хранили секреты ушедших жителей, имена которых выдохнули ветра столетия назад. Дома были построены из грубого камня и скрипучего дерева, утопая в цветастых зарослях дикого винограда и плюща. Они, казалось, смиренно прижимались друг к другу, ища утешения в своем уединении. Узкая речушка, извиваясь подобно серебряной нити, пронизывала деревню. Она весело журчала, омывая берега, где мальчишки ловили форель, а девушки полоскали белье. Ее журчание было единственным звуком, нарушавшим тишину, царящую в этих местах. На главной улице, утопающей в тенях старых кленов, стояла маленькая церковь. Ее колокольный звон, такой знакомый и утешительный, ежедневно будил деревню, пробуждая в сердцах ее жителей надежду и покой. Обитатели деревни, немногочисленные и дружелюбные, жили в созвучии с окружающей природой. Они возделывали поля, разводили скот и делились друг с другом урожаем и радостями. Щедрые на доброту и бережно хранящие традиции, они создавали здесь свой маленький мир, оазис умиротворения и единения. Казалось бы, что еще нужно для счастья? Семья и друзья, все под боком, но, к всеобщему несчастью, все хорошее имеет свойство заканчиваться. Год выдался крайне неурожайным, моя семья еле сводила концы с концами. Отцу приходилось по утрам работать на посевах местного графа, а по вечерам уходить на охоту. Но случилось так, что отец заболел, и мы с мамой ничем не могли помочь ему. Как только мать не пыталась поставить его на ноги: кормила горячим, готовила целебные отвары, даже пыталась использовать целебную магию. Но все было тщетно, отец скончался. Остались только я, мама и совсем маленькие две сестры. Именно тогда я и принял волевое решение стать авантюристом и заработать денег для своей семьи.
Но и здесь меня встретила неудача. Не один отряд не хотел брать юнца, который толком с мечом не умел обращаться и не знал даже базовых заклинаний. И в момент моего самого глубокого отчаяния появились они: пожилой мужчина с изрезанным шрамами ликом, который отражал неисчислимые сражения. Глубокие морщины, словно мастерски высеченные долотом времени, говорили о его долгой и беспокойной жизни. Морозный воздух, который он вдыхал, выковал прочную сталь его взгляда, а его потускневшие глаза, подобно темным озерам, хранили бесчисленные истории, невысказанные и вечные. Борода, белая, как свежевыпавший снег, ниспадала каскадом до самой груди. Каждый волосок был свидетельством его железной воли и неисчерпаемого духа. В ней мерцали крупицы серебра, свидетельствуя о мудрости, приобретенной ценой бесчисленных битв и лишений. Волосы, длинные и сальные, спускались на его могучие плечи, подобно серебристым водопадам, несущим в себе тайны и легенды далекого прошлого. Его одежда отражала его суровый образ жизни. Толстая кожаная туника, пропитанная кровью и потом, была искусно украшена племенными символами. На поясе висел тяжелый меч, покрытый зазубринами и насечками. Это было не просто оружие — это было продолжение его самого. При первом взгляде на сэра Фердинанда, я считал, что просится вступить в отряд к такому опытному войну даже не стоит и пытаться, однако, мужчина, который стоял с ним рядом, уже во всю изучал меня взглядом. Это был Дрейк. Его смуглая кожа горела даже под холодным зимнем солнцем, словно отблеск самого жара битвы. Его темно-карие глаза, глубокие и проницательные, сверкали сталью под тяжелым шлемом. С висков свисали черные, как смоль, волосы, пропитанные кровью и потом. На поясе у него висели два сверкающих меча, закаленные в тысяче сражений. Их лезвия были остры как бритва, готовые разорвать ткань жизни и смерти. В облике этого воина было что-то дикое и первобытное. Он был не просто солдатом, а хищником, для которого битва была охотой, а победа — его добычей. И этот монструозный человек уставился прямо на меня.