– Легко тебе, Владочка, рассуждать, – тетя Люба убрала посуду со стола и вытерла расплескавшийся по поверхности суп. – Вот появятся детки, послушаем, как запоешь.
– Если появятся, – ответила Влада.
– Что значит «если»? Обязательно появятся. Ты у нас баба красивая. Вон как на тебя мужики заглядываются.
– Кто, Любовь Павловна? – Влада не смогла удержать улыбки.
– Да тот же Еремеев, например, – улыбнулась в ответ тетя Люба.– Ты думаешь, чего он так вспылил?
– Он Медера защищал. И вас.
– Это, конечно, тоже, – тетя Люба присела рядом. – Я – ничего, да и Медер – хороший парень, только замкнутый, неуверенный. Постоянно как не в своей тарелке. Что улыбаешься? Проживешь с мое, лапушка, иначе на мир смотреть станешь, глубже. Чем тебе Еремеев не нравится? Бобыль бобылем, но и в этом есть прелесть. Видно же, что без ласки женской звереет мужчина. Не мужик, заметь, а мужчина – сильный, умный, за которым, как за каменной стеной. А то, что половину себе не нашел, так только к лучшему. Значит, на кого попало не бросается. Тоже положительное качество. А если Еремеев не нравится, подыщи другое местечко, где полюднее. Не засидеться бы в невестах!
Влада выходила из камбуза с легкой улыбкой, а на душе скребли кошки. Тетя Люба озвучила ее сокровенные мысли, по-бабьи, интуитивно поняв, что волнует собеседницу. Вот только не догадывалась Любовь Павловна, что в дальнем космосе Влада оказалась не по своей воле.
Под космический монастырь медичку подвела яркая внешность. Мужчины попроще таких боятся. Глаз не решаются порой поднять. На красоту особо падки самцы при должностях и жирке над ремнем. Власть щедра на иллюзии и нередко убеждает в том, что любая женщина готова пасть к ногам. Логика бремяносцев примитивна, несколько вульгарна, но широко распространена.
Ухажеры в чинах отпугивали редких мужчин, к которым тянулась Влада, мечтавшая о простых, понятных и искренних отношениях. Один из отвергнутых воздыхателей ей этого не простил. Владу перебросили с оживленного пересадочного центра на отдаленную станцию, недвусмысленно дав понять, что требуется для перевода обратно. Возвращаться на подобных условиях Владе претило, а теперь даже гипотетическая возможность стояла под вопросом.
Влада заперлась в каюте и рухнула на постель, не раздеваясь. Она чувствовала, как за обшивкой станции сгущался ледяной мрак, и куталась в одеяло, чтобы сохранить тепло хотя бы в себе. Проваливаясь в тяжелый и беспокойный сон, ей вспомнилось далекое детство в маленьком марсианском поселке, тесную каморку, часть которой отец отгородил алюминиевым шкафом, чтобы создать для дочки подобие отдельного уголка. Спать приходилось на металлической дверце, застеленной тонким пластиковым матрасом. К утру, когда купол, под которым пряталась колония, отдавал последние крохи накопленной за день энергии и пропитывался холодом, продрогшая девочка перебиралась к родителям, чтобы согреться теплом их тел.
Когда купол пробил крупный метеорит, этого оказалось недостаточно. Часть поселения разметало взрывом, уцелевших убивала разряженная и холодная атмосфера Марса. Сотни людей погибли, а Влада выжила. Отец закрепил на ней кислородную маску, укутал в одеяла, сдернутые матерью с постелей, и крепко прижал к себе. Родители замерзли, обнимая дочь, а она не могла и пошевелиться. Их так и нашли сутки спустя, когда запас сжатого воздуха в баллоне закончился, и Влада, пережив долгие часы ужаса, провалилась в безвременье клинической смерти.
За последней чертой не было тоннелей и света. К ней не спускались ангелы. Смерть не служила переходом в иной мир, иначе это бы запомнилось. Умерев однажды, Влада уверовала: потусторонней жизни нет, но события последних дней не вписывались в модель. Сирена представлялась Владе бездушным темным миром, и она боялась раствориться в безграничной его пустоте.
Влада куталась в одеяло, но чувство безграничного одиночества и холод становились все более невыносимее. Когда сил терпеть не осталось, она тихо вышла в коридор, прокралась на цыпочках к каюте Еремеева и поскреблась ноготками в дверь.
Еремеев открыл дверь сразу, будто стоял за ней, ожидая ночного визита. Лицо его осунулось и в тусклом свете лампы казалось серым. Но оно было живым, настоящим, человеческим. Влада, не дожидаясь приглашения войти, проскользнула внутрь и, нисколько не смущаясь ошарашенным взглядом Еремеева, прикрыла дверь.
– Обними меня, пожалуйста, – сказала Влада. – Я очень боюсь.
Еремеев сжимал ее в объятьях, тая от нахлынувшей нежданно неги. Ощущение было непривычным, но до боли в груди приятным. Еремеев чувствовал себя счастливым, и все происходящее на станции в этот момент казалось ему вторичным, призрачным, а абсолютной и непогрешимой реальностью был только он и Влада, давно занимавшая его мысли. Начвахты не единожды порывался признаться в чувствах к медичке, но каждый раз охватывала его странная робость, ноги становились ватными. Еремеев нес несусветную чушь на посторонние темы, проклиная себя за то, что сам считал трусостью.