Ветер гнал по полю смрад, от которого свербело в носу. Граах стонал и морщился, от чего, впрочем, становилось только хуже – каждое движение приносило невыносимые муки. Собрав силы, Граах прильнул к оптике верной винтовки. То, что он увидел, заставило его содрогнуться и забыть о боли. У самых позиций смердящих плакал ребенок, к которому медленно подбирался ненавистный враг!
Первая пуля не нашла врага. Граах зарычал и вновь поймал противника в перекрестье прицела.
Время для Сава вернулось в прежний ритм.
– М-мать! – вскрикнул Сав и, упав на живот, стал быстро отползать к спасительному валуну. Вторая пуля ударила в землю у самой его головы. Третья вышибла мелкую крошку из камня, за который едва успел нырнуть Сав.
Несколько мгновений Сав часто и глубоко дышал, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце. Потом он неожиданно для самого себя расхохотался.
– Не достал?! По бананам стреляй, обезьяна!
Снайпер, будто сдавшись, затих. А Сав, справившись с приступом истеричного смеха, принялся лихорадочно соображать, что теперь делать. Противник вряд ли позволит ему уйти. На ребят, оставшихся в окопах, надежды мало – никто под огонь снайпера и нос не высунет. Помочь мог бы борт поддержки, который должен прибыть за Капралом. Бронированная машина прикрыла бы отступление Сава к позициям. Но кто ее направит сюда?
Малыш зашелся в крике. Сав, выглянув на миг из-за камня, увидел, как ребенок медленно ползет к телу матери, оставляя за собой в пыли фиолетовый след. Если малыш вскоре не умрет от потери крови, то меньше чем через час его добьет солнце. Без помощи детеныш фау был обречен. Сав спрятался за укрытие, и в следующую секунду рядом ударила пуля.
– Тварь! – заорал Сав невидимому снайперу. – Забери ребенка! Даю слово, не буду стрелять! Или… отдай его мне! Он же умрет, если его не забрать отсюда!
Граах прислушался к выкрикам пришельца. Омерзительно! Враг, наверняка, осыпал его оскорблениями. Что еще может издать рот смердящего? Чужаки противны самой природе, и, конечно же, испытывают к ней и ее детям те же чувства – это знают даже новобранцы, а Граах принял присягу целую неделю назад.
Смердящие заверяли, что выпали из внешней Тьмы случайно, но Граах твердо знал, что пришельцы лгут. Они пришли в мир фау, чтобы испоганить, обезобразить его своим присутствием, а затем, когда дорогой сердцу Фааук умрет, присоединить к своим поганым землям. Допустить этого никак нельзя!
Граах вспомнил о матери и младших братьях, оставшихся дома, о прекрасной Тлуух и ее мягкой, шелковистой шерстке, прикосновение которой он почувствовал, когда Тлуух гордо поправляла на нем солдатский бант. В тот сладостный момент он почувствовал себя способным свернуть горы ради любимой, родных, родины. Граах мечтал, как вернется домой в наградах, перед блеском которых не устоял бы даже строгий отец Тлуух, прочивший в женихи единственной дочери старого богатого соседа. Но разве он отказал бы отдать ее руку герою освободительной войны?
Граах представлял, как пришел бы на побывку в родную деревню, а за ним бежала б чумазая малышня, готовая на все, чтобы хоть разок дотронуться до красивых блестящих пуговиц мундира. Граах судорожно вздохнул. Ему было очень жаль новенькую форму, которую он получил вчера, выменяв ее у коптерщика на трофейный шлем, содранный с убитого смердящего. Как жаль, что Тлуух не успела увидеть его в красивом мундире.
Сознание предательски меркло. Перед глазами плыли кровавые круги. Граах, борясь с собой, чтобы не впасть в беспамятство, нашел в прицел глыбу, за которым прятался смердящий.
Он не мог позволить смердящему спокойно, по-хозяйски, топтать землю его мира!
Пуля вышибла очередную порцию каменной крошки. Сав с шумом выдохнул воздух. Синяя обезьяна загнала его в ловушку. Дождаться восхода, и тогда никакой снайпер был бы ему не страшен. Но там, за камнем, продолжал жалобно плакать малыш, а небо медленно, но верно светлело.
В течение нескольких минут Сав глядел на небо, но не видел гаснувших звезд. Он сидел и гадал, какое оно над планетой, где его должны были разбудить вместе с семьей? Скорее всего, такое же красивое, но наверное более ласковое. Под ним бы никогда не гремели выстрелы, а ветер не гнал дым, а ласкал тучные поля вокруг большого, красивого дома. Его, Сава, дома, где бы ждала улыбка жены, поцелуи дочек и добрый ужин.
Но ничего этого у него уже не будет. Все самое дорогое, что было у Сава, отнял проклятый Фааук, и теперь он хотел забрать самое последнее – частичку души, в которой еще сохранились жалость и человечность.
Вжимаясь в землю, Сав выполз из-за укрытия, и двинулся к малышу, ожидая пули. Но снайпер молчал. С каждым сантиметром, на который сокращалось расстояние до ребенка, в Саве росла надежда, что, быть может, противник все-таки бросил свою позицию. Он наверняка должен был уйти. О камикадзе на Фаауке отродясь не слыхивали.