— Он!.. он ударил меня…
— Чей это перстень? — спросили за спиной Вульма.
— Газаль-руза…
Отстранив Вульма, в спальню вошел Симон Остихарос. Старец был голым, если не считать полотенца, обернутого вокруг чресел. Колодезным журавлем маг воздвигся над перстнем, изучая опасную драгоценность.
— Я… — бормотал Циклоп. — Я хотел…
— Ничего не трогай, — предупредил старец.
— Я…
— Я имею в виду магические предметы. Остальное можешь брать без помех. Вульм, предупреди Натана. К вам это тоже относится.
— Что происходит? — прохрипел Циклоп.
Симон пожал плечами:
— Дни Наследования.
— Что?!
— Амброз объявил Дни Наследования. Простое имущество Инес безопасно. Зато все прочее имущество… Оно должно оставаться на своих местах, пока не выяснятся новые хозяева. Перстень Газаль-руза — ты брал его в настройку от лица Красотки?
— Да…
— Никто, кроме Газаля, теперь не сумеет взять его.
— Даже ты?
— Я, пожалуй, смог бы. Но тогда Злой Газаль сразу узнал бы, что Симон Пламенный вздумал его обокрасть. Зачем мне эта забота?
Циклоп с трудом поднялся на ноги. С опаской потрогал камень у себя во лбу. Нет, Око Митры не искрило, и молниями не швырялось.
— Полагаю, — заметил Симон, вытирая ладонью мокрую от пота лысину, — ты можешь трогать его без боязни. Вы слишком давно срослись. Это нам не следует рисковать. Видишь?
Старец потянулся к голове Циклопа — и отдернул руку, когда в «третьем глазе» зажглись кровавые огоньки, а сам Циклоп, застонав от боли, сжал ладонями виски.
— Это чудовищно! — вскрикнул сын Черной Вдовы.
И со вздохом поправился:
— Нет, неправда. Чудовища всегда были добры ко мне.
Эпилог
Ветхое рядно туч зияло прорехами. Сквозь одну, похожую на отпечаток детской ладони, сияла луна — мертвое солнце ночи. В других перемигивались звезды, колючие, как шипы терновника. Казалось, боги решили укрыть от людей россыпи запретных сокровищ, да так и не нашли хорошей, целой мешковины — набросили, что попалось под руку. Золоченый лик луны блистал холодно и ясно, пробуждая в сердце безотчетную тоску. От смутных предчувствий по земле, укрытой пуховым одеялом, волнами пробегал озноб, жуткий и сладкий. Башня покойной Инес ди Сальваре гномоном-исполином высилась средь заснеженных полей. Черная, противоестественно длинная тень от нее ползла по искрящейся целине, приближаясь к загадочной отметке, укрытой от глаз под зимним саваном. Онемев, притихли в страхе дома предместий. Ни огонька в окнах; не скрипнет снег под ногой припозднившегося гуляки, не взбрехнет спросонья хозяйский пес. Безмолвствовала темная громада Тер-Тесета, уповая на крепость стен и бдительность стражи. Караульщики — и те не осмеливались перекликиваться, опасаясь нарушить тишину, что объяла тварный мир.
Полнолуние.
Время оборотней и призраков.
Час духов бездны — и вечно голодных упырей.
Задвинь до отказа крепкий засов, привесь на дверь венок-оберег из омелы и остролиста, проверь щеколды на окнах. Да не забудь перед сном вознести от всего сердца молитву Митре! Не сунешься сдуру на улицу — глядишь, и пройдет беда стороной…
Надсадный скрип петель был подобен ржавому грому. Темная фигура, возникнув в дверях, заставила отшатнуться саму ночь. Луна спустилась пониже, торопясь увидеть смельчака, отважившегося покинуть надежное укрытие. Выйдя из тени башни, Циклоп угрюмо воззрился в небо — и смотрел до тех пор, пока луна, смутившись, не накинула вуаль облачной дымки.
— Вернись! — пробормотал Циклоп. — Посвети мне…
Луна задумалась. Медля сбросить вуаль, она в то же время не спешила целиком скрыться за облаками. Вокруг желтого диска разрастался призрачный, мерцающий ореол. Вздохнув, Циклоп вскинул на плечо заступ и двинулся в обход башни. Через десять шагов расчищенный участок закончился, и он выше колена провалился в снег, с хрустом проломив твердую корку наста. Шепча проклятия, Циклоп продолжил путь, оставляя за собой в сугробах, наметенных ветром, глубокую борозду. Вскоре он добрался до дворика, обрамленного створками «раковины». Белая от мороза нимфа больше обычного походила на надгробье. Памятник с кувшином в руке, из которого вытекли, застыв ломкими сосульками, последние капли жизни. Резной палисад вокруг цветника, спящего до весны — кладбищенская оградка. А вот и могильный холм. Тень от стены разрезала его надвое. Девственная белизна, серебром блестевшая в лунном свете — и угольная чернота.