Изумруд врос.
Сын кричал три дня. Он видел картины, сжигающие мозг, слышал требования, смысла которых не понимал, вспоминал события, каким не было места в памяти а'шури. На четвертый день он снова взялся за кремень. Кровь лилась по его лицу, пока крошащееся лезвие выковыривало «третий глаз» — зеленый, хищный. Когда же изумруд выпал, оставив во лбу багровый, запекшийся цветок из лоскутов кожи, погасли и два сыновних глаза, данные безумцу при рождении. Окостенел язык, утратив способность к осмысленной речи. Все, на что хватило несчастного — заползти в камеру, где раньше томился юный беглец, сесть у стены и ждать смерти.
— Двадцать лет, — сказал шаман.
Да, молча согласился ложный шури'аш.
— Смерть. Ты ждешь ее двадцать лет.
Из лаза послышался далекий шорох.
— Ты жив. Почему?
Не знаю, без слов ответил сын.
— Еда. Питье. Сон.
Что это, спросил ложный шури'аш. Я забыл.
— Почему ты жив?!
Жив, повторил сын. Что это? Я забыл.
— Ты грезишь?
Шаман знал, что нет. Этот разговор, когда один спрашивал, а второй молчал, повторялся всякий раз, год за годом. Зачем ты ходишь сюда, спросил шаман самого себя. И дал ответ: я надеюсь, что найду его мертвым. Не мумией, которая живет вопреки здравому смыслу, а честным мертвецом. Трупом, лужей, впитавшейся в известняки; частью стены. Тогда я успокоюсь.
— Она вылизывает тебя?
Не скажу, молчал сын.
Шаман вспомнил, как бесновалась Вдова после побега. Шаннуран содрогался от ее гнева. А'шури попрятались в укромнейшие из залов и галерей; кое-кто выбежал наружу, боясь, что горы рухнут и станут им гробницей. Нет, обошлось. Вдова успокоилась, и все вернулось на прежние, давно известные пути. Разве что Черная Вдова стала реже избирать пленников в пищу, и чаще — в сыновья. Впрочем, приемные сыновья умирали чаще обычного, не выдержав вскармливания и вылизывания. Гонясь за количеством, Вдова останавливала свой выбор на тех, кто был годен лишь отчасти. Шаман иногда думал, что бедняги скорее решились бы стать Вдовьим обедом, чем Вдовьей долей…
— Что? — громко спросил он.
— Отряд, — доложили из коридора. — Вернулся.
— Пленники?
— Восемь.
— Хорошо.
Я вернусь, шепнул он сыну. Родится мальчик, и я вернусь.
Жди.
…призрачный, зеленоватый свет. Клыки сталактитов и сталагмитов. Губчатая плесень на стенах зала. Перламутровое облако над головами собравшихся. Пленники у алтаря. Волынки в руках а'шури.
— Х'орбар фузган!
— А'шур ниган!
— Х'орбар фузган!
— А'шур ниган!..
Все, как обычно, думал шаман, ожидая явления Черной Вдовы. В недрах гор, под толщей земли и громадой камня, нет ничего нового. Есть ли новое снаружи, под солнцем и луной? Иногда ему хотелось вернуться в камеру, сесть рядом с сыном — и больше не вставать.
Мускус и тлен.
О да, мускус и тлен.
Глава первая
Да здравствует король!
1.
— Улитка! Лентяй-слизень!
Мечи скрещивались с оглушительным звоном. Две стальные полосы, два орудия убийства; символы мужества. Снопы синих искр были почти не видны на фоне снега, ярко блестевшего под лучами солнца. В центре двора снег утоптали до твердости льда. Подошвы сапог скользили, бойцам приходилось туго. В любой миг кто-то мог упасть, и уж тут пощады не жди!
Стойка железной двери.
Стойка сорочьего хвоста.
Пауза, и бойцы вновь сорвались с мест.
— Хромой мерин! Шевели копытами…
«Дурачок, — улыбнулся Ринальдо. Стоя на балконе, он любовался сыном. — Весь в деда. Бранится, наскакивает… Нет, чтоб поберечь дыхание! Я в его годы был рассудительней. Впрочем, я с детства предпочитал мечу пыль свитков и яд сплетен. Еще шесть-семь лет, и мальчишка зарубит меня, не вспотев. Нельзя дать ему повод. Повод и возможность….»