– Прошу простить этого скромного Гу за столь простой прием его светлости и опоздание барышни Цин, надеемся на вашу милость, и понимание – барышне потребовалось время, чтобы впервые собраться в столь долгий путь.
«Убейте меня прямо на этом месте, хватит перед ним расшаркиваться», – находясь за спиной образцового наставника, Цин Але на мгновение закрыла лазурные глаза, стараясь за несколько секунд привести разгоряченный разум в равновесие.
Хоть прямо в центре зала Дао Ша садись в медитацию — крайне сложно найти спокойствие, когда вся обстановка вокруг до предела накалена — трепетный ужас на лицах наставников, животные лица слуг, подносящих блюда с едой к столам для гостей, сдержанно-напряженные насмешки Цин Бэя и пристальный, неотрывно наблюдающий взгляд черных глаз этого человека.
«Цин Але, прошу тебя, только ничего ему не говори», – с этими мыслями, стоя перед внимательно наблюдающим за каждым ее движением правителем, девушка несколько раз попыталась издать приветственный звук, но голос перестал ее слушаться, внимая лишь напряженному телу, пребывающему в шоке. В итоге, так ничего не выдавив из себя, не совершив приветственного поклона, барышня просто прошла и уселась на свое место, дрожащей рукой схватив пиалу с водой и мигом ее осушив. Цин Бэй тихо хмыкнул где-то над ее ухом, а лица присутствующих исказили маски ужаса.
«Как ведет себя барышня, это немыслимо! Да что она себе позволяет!» – безмолвно кричали уставившиеся на нее несколько пар глаз.
Взгляд Цин Але скользнул по лицам людей, и мысленный посыл ее был столь же выразительным:
«Простите, если нас всех тут сегодня закопают живьем, это только моя вина...»
– Ты простужена? – голос князя прервал круговорот безмолвных посылок и игру в «гляделки». Голос его был сухим, ровным, в тоне слышалось равнодушие, при этом юноша не спускал с девушки черных поблескивающих в приглушенном свете зала глаз.
– С чего бы вдруг? – столь же сухо отозвалась Цин Але, тут же поняв, что ее поведение уже не пролезает ни в одни ворота, и, поймав страшный взгляд наставника Гу, тут же добавила. – Князю показалось, с этой барышней все в порядке, эта барышня благодарит князя за беспокойство и приветствует в нашей скромной обители.
Девушка подумала, как еще разрядить обстановку, когда Гу Цзю, вскочив с места, с громкими мольбами о прощении кинулся в ноги князю.
– Что вы делаете, наставник? – тут же вскочила следом и девушка, но расположившийся близко к сестре Цин Бэй с силой одернул ее за светло-серый рукав халата, усадив на место.
– Мей-мей, сядь. Прекрати дергаться! – в его голосе тоже проступили нотки раздражения, однако светлое лицо его неизменно носило улыбку, как лучшее свое ежедневное украшение. Взмахнув рукавами, генерал оправил военный халат и уселся удобнее смотреть на разыгрывающуюся перед его глазами пьесу. Судя по его поведению, можно было догадаться — он вовсе не опасался реакции старшего брата, люди будто бы дразнили князя и генерала своими мелкими ляпами и даже в каком-то смысле развлекали. Таков был Цин Бэй: если в театре разыгрывается закулисная сценка, он непременно останется ее посмотреть.
Однако образцовому наставнику было вовсе не до шуток, в своем представлении он выверил каждое действие и каждый жест, и теперь явное недружелюбие подопечной рушило его воображаемый план.
По лицу Гу Цзю покатились слезы, что совсем убило аппетит Цин Але. А ведь матушка Гу приготовила шикарный обед: на столиках радовали глаз бараньи ножки в кисло-сладком соусе, запеченная рыба из чистейших горных ручьев, крабовое мясо в горшочках под специями, рис с овощами, многочисленные подносы со спелыми фруктами, кувшины с вином, сливовым соком и горной целебной водой. Все это казалось настолько вкусным и испускало потрясающий запах горячих блюд, приготовленных с особым рвением и талантом, но никакие деликатесы не могли окрасить эту ужасную встречу, криво сотканную из черной череды странных событий в иные цвета.
– Этот наставник виноват, – причитал склонившийся старейшина школы, – этот наставник был недостаточно умелым учителем для княжны и не научил ее манерам, не научил ее достойно облачиться в подобающие ей платья, чтобы встретить несравненного князя.
Князь, внимательно слушая, однако, неспешно приступил к трапезе, его приподнятые брови говорили о том особенном состоянии: «давай, падай ниц, спасай свою никчемную жизнь, ни одна деталь не уйдет от моего внимания».