– Юная госпожа, умоляю тебя, открой двери! – голос Гу Цзю звучал с хрипотцой, ему было сложно, как никогда, восемнадцать лет он присматривал за барышней, и теперь был вынужден провожать ее в дорогу.
В предыдущие годы даосу Гу казалось, что, когда этот день наступит и братья, наконец, заберут сестру домой, сам он, почтенный Гу, станет свободным и сможет вернуть распущенных годами ранее учеников, вернуться к прежней жизни наставника духовной школы, и он истинно ждал этой возможности. Но теперь, когда этот день настал и был реален более, чем что-либо самое настоящее и материальное, он не чувствовал освобождения, где-то глубоко в груди под ребрами неумолимо щемило. Где-то глубже, за сердцем слабо светило его духовное ядро небожителя, содрогалась такая же слабая душа, и, если бы не обстоятельства прощания, он никогда не открыл бы в себе эту предательскую брешь.
«Не привязывайся к ребенку, Гу, – такое наставление дал он себе давно в начале пути, – этот ребенок еще причинит нам всем проблем».
Но шли годы, и выразительные темно-бирюзовые глаза Цин Але, ее светлая улыбка и ее чистая душа, сделали свое дело, прорастив корни скрытой, глубокой и болезненной привязанности наставника к своей ученице.
Цин Але больше не обращала внимания на стук. Даже когда голосов под дверью прибавилось, и она отчетливо слышала шаги дорогой матушки Гу Вэй, то, как звенели на металлическом подносе принесенные ею чашки, и то, как второпях госпожа Гу тревожно говорила что-то супругу и в какой-то момент, что неслыханно и странно, даже повысила на него голос.
Цин Але закрыла лицо руками. Плакать нельзя, точнее, конечно, можно, но какой в этом смысл? Окончательно расстроить образцового наставника и его супругу, и ничего, совсем ничего не смочь изменить этими пустыми слезами. Вот если бы поток слез был настолько огромным, что впадал в Хуанхэ полноводными течениями и унес вслед за собой ее саму — подальше от холодного и безразличного к ней брата, что ни разу за все годы не проявил к ней интереса. Но именно теперь решил фактически сломать ей жизнь — заставить подчиниться своей воле, покинуть родное место, ради чего, зачем она понадобилась этому отбросу именно сейчас? И да, думать о нем, как о последнем отбросе — причиняло странное удовольствие, — так можно было не скатиться до болезненных слез, у Цин Але не было повода ненавидеть этого человека, ведь он вовсе не сделал ей ничего плохого — до этого дня. Впрочем, и хорошего ничего он не сделал тоже, он просто не существовал во времени и пространстве для нее, в ее отдаленном от мира монастыре Ша. За все годы лишь другой брат, мягкосердечный добродушный Цин Бэй часто навещал ее, особо не афишируя никому эти визиты, возможно, так он скрывал общение с сестрой от старшего правящего брата.
Не обращая внимания на шевеления по другую сторону двери зала Дао Тянь, Цин Але постаралась сконцентрировать внимание и еще раз подумать, ей казалось, что какое-то, не очевидное сразу, решение, наверняка есть. Отказываться покидать дом было бессмысленно, Цин Лин проехал с войском через столько земель, дорога от столицы Ханьшань до горы Ша заняла около десяти дней пути, это не шутка, оставить все столичные дела и самому отправиться на край земель (зачем он это сделал и почему не отправил подчиненных, или хотя бы не доверил привезти сестру одному Цин Бэю, чей военный полигон размещался лишь в сутках пути от Пика Ша, и почему выбрал передвижение по земле, а не более быстрое на мечах?), и конечно же, так князь и развернулся обратно по просьбе сестры, к которой не проявил и капли интереса за все годы существования. Глупо думать, что, стоит попросить его, и он вдруг согласится, у брата, очевидно, был собственный план и собственное видение ситуации.
Просить слезно оставить ее еще на год на Пике Ша, а потом добровольно отправиться в столицу, да кого ты обманываешь, Цин Але? Он не послушает тебя, вся эта совершенно безумная делегация уже взбудоражила княжество. Бесполезно, все бесполезно...
Проявить сопротивление — увезут под конвоем, — какой жуткий стыд перед образцовым наставником, и как будет смотреть вслед матушка Вэй. Все это очень и очень стыдно и недостойно имени княжеского потомка.
Сказаться больной — рана на плече и лопатке от недавнего приключения в горах еще не зажила, но тогда будет допрос от князя, что произошло и как эта рана получена, тогда может пострадать семья наставника Гу, что не уследила за беспечной княжной, разве можно подобное допустить? Рану надо скрыть, и это самое важное, да, Цин Але, это безмерно важно, думай, думай, думай.