Цин Лин окинул Цин Але долгим изучающим взглядом. Хотя за предыдущие дни он уже подготовился ко дню встречи и тщательно спланировал указания, которые даст перед обратной дорогой сестре и сопровождению, все-таки, встретившись вживую лицом к лицу, правитель несколько растерялся и даже внутренне содрогнулся. Сестра не проявила уважения, но отдать приказ о наказании вместо приветствия — было бы слишком жестоко для первой встречи. Внутренний диссонанс не позволил ему отдать вовсе никакого приказа, Цин Лин запнулся мысленно и этот мимолетный пойманный взгляд наложил отпечаток на все предыдущие годы, проведенные в разлуке.
Князь знал: по исполнению шестнадцати лет духовное ядро сестры, наконец, сформировалось, и с момента имянаречения требовался еще всего один, но крайне значимый год, в который духовное ядро соединится с уникальной внешней духовной силой, созданной артефактом. Именно поэтому остаток процесса должен пройти под контролем не только образцового наставника (Гу Цзю, скорее, исполнял просто роль няньки предыдущие годы, равно, как и более значимая нянька — белокрылый Ян Лунь), но под контролем небожителя с мощной развитой силой бессмертного золотого ядра. Кроме того, поскольку Цин Лин с рождения был наделен уникальными целительскими энергиями и в юные годы усиленно развивал их, теперь в возрасте двадцати трех лет он славился самым искусным целителем Северного княжества. Редчайшее сочетание воинской духовной силы и целительской — дало ему возможность обладать сразу несколькими видами божественного духовного оружия и совершенствоваться в своих навыках в этих направлениях одновременно, набирая все большее мастерство в разных сферах обучения. Под надзором такого наставника, в пределах столицы Ханьшань, бессмертное ядро Цин Але непременно пройдет последнюю стадию формирования и к семнадцатилетию девушки опасность, когда что-то из процессов может пойти не так, минует. Во всяком случае, именно такие наставления дал ему перед смертью старый князь-отец. В том числе князь Цин Ли приказал: провести церемонию имянаречения дочери только по достижению семнадцати лет, когда ее духовное ядро окрепнет. Своими решениями отец искренне надеялся уберечь дитя от лишних бед в будущем, и Цин Лин лучше других понимал мотивы отца.
Глядя со стороны на Цин Але можно было подумать, что перед поминальной табличкой на коленях стоит самая покорная дочь и сестра, что она способна понять весь смысл цикла смерти и перерождений. Но присмотревшись поближе, можно было заметить недовольный отблеск в глазах девушки, то, как напряжен ее профиль, а тело замерло, и мышцы словно одеревенели в моменте.
Не поворачиваясь более лицом к старшим братьям, Цин Але глухо выдавила из себя, однако, слышимость в поминальном зале была более чем хорошая, и слова ее отчетливо дошли до юношей:
– Князь, приветствую, надеюсь, вы благополучно добрались до наших скромных земель, – и, чуть промедлив, добавила тихо уже без напряжения в голосе, – Цин Бэй.
– Мей-мей, а кто же задолжал мне объятия? – стараясь разрядить обстановку, приблизился генерал, но, секунду замешкавшись, вместо прикосновений упал на колени рядом с сестрой. Перед ними двоими на столе, украшенном фруктовыми подношениями, среди которых сочились мякотью спелые абрикосы, дали запах чернильные сливы и непослушными гроздьями набух виноград, стояли две поминальные таблички: князь Цин Ли и его добродетельная любимая супруга Цин А (поминальной таблички первой почившей княгини не стояло). Множество зажженных благовоний короной обрамляли былое величие почивших добродетельных родителей, дым струился на золоченые блюдца.
– Брат, окажем почтение, – начал, было, генерал.
И в этот момент со спины Цин Бэй и Цин Але услышали, как резко развернулся и вышел из зала поминовения князь, полы его военного плаща воздушной волной подернули дымовой шлейф, передававший слабую дрожь теней по кругу от одной палочки к другой. Точно так же, несмотря на внешнее спокойствие, предательски затрепетало сердце девушки, пропустив долгий сквозной удар. Она повела себя безрассудно. Но этот чужой ей человек, как он посмел не выказать уважения почившим отцу и матери? Пусть даже табличку его родной матери Цин Але намеренно отодвинула за покрывало, девушка подумала, что так, на причиненное ему неудобство, он ответил многократно более грубым жестом.