— Именно! — подхватила баронесса Элеонора де Бриссак, женщина средних лет, чьи глаза, казалось, видели все и всех насквозь. — Все знали, что Малдор берет. Это было… правилом игры. Неприятным, но понятным. А Цин-Цин перевернула доску. И дело не только в Малдоре. Вы слышали, что случилось сразу после суда?
Все взгляды обратились к ней. Баронесса сделала драматическую паузу.
— «Среброкрылые» не вернулись в казармы, — понизив голос, продолжала она. Отряд под командованием того самого капитана Галахада, направился прямиком в особняк Вейлоров. Они арестовали и молодого Каэлана, и его отца. Прямо на глазах у рыдающей леди Вейлор. Их обвиняют в соучастии, подкупе должностного лица и лжесвидетельстве, которого они, к слову, даже не успели совершить. Старому лорду хватило ума промолчать, но королеве, видимо, этого оказалось мало.
В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. Арест одного из своих, без суда, по одному лишь подозрению, основанному на показаниях каких-то простолюдинов и шпионов. Это пугало больше, чем судьба самого Малдора.
— И это не все, — добавил граф Арман, и его голос дрогнул. — Мой кузен служит в городской страже. Сегодня днем к ним явилась принцесса Календис. Лично. С ней были два капитана «Среброкрылых». Она уволила начальника стражи и половину офицеров. Просто выгнала вон, обвинив в преступной пассивности. Говорят, они получали от Малдора долю за «правильное» ведение дел на улицах.
— Боги милостивые… — выдохнул герцог. — Она чистит все. Мой управляющий донес, что в Торговой гильдии паника. Начались повальные проверки документов. Вспоминают все старые дела. Того самого купца, что сгорел. Его вдова подала новое прошение, и его приняли к рассмотрению в первую очередь.
— Это послание, — заключила баронесса Элеонора, и в ее голосе слышался не только страх, но и толика восхищения. — Она не просто наказала виновных. Она показала всем нам, что неписаные правила больше не действуют. Что богатство и титул, больше не являются щитом. Она обратилась напрямую к народу, и народ ответил ей обожанием. Вы слышали, что кричали на площади, когда уводили Малдора? Они славили ее имя.
— Они славили тиранию!- вновь взорвался герцог. — Сегодня она судит за взятки, а завтра начнет судить за недостаточно лояльные разговоры в собственных гостиных! Ее «Королевские Лазутчики» повсюду! Кто даст гарантию, что один из этих слуг не доносит каждое наше слово ее эльфу, Лаэриму?
Страх стал почти осязаем. Аристократы, привыкшие к закулисным интригам и полной безнаказанности, внезапно осознали, что оказались под ярким, безжалостным светом, и им негде было спрятаться. Их мир, построенный на тайных сговорах, рушился.
***
Неделю спустя, когда первые волны шока улеглись, сменившись глухим, затаенным ропотом, королева Цин-Цин сидела в своем кабинете за тем же массивным столом из черного дерева. Но теперь на нем лежал не ворох тревожных донесений, а карта королевства, которую она изучала вместе с младшим сыном, Таэлионом.
Дверь тихо отворилась, и вошла ее средняя дочь, Иларин. Сняв перчатки, она присела в кресло напротив матери. Ее лицо, как всегда проницательное, было серьезным.
— Мама, я провела весь день среди придворных дам, — начала она, пропуская официальные обращения. — Разговоров только и есть, что о суде и его последствиях.
— И что же говорит наша знать? — спросила Цин-Цин, не отрывая взгляда от карты.
— Они напуганы до смерти, — ответила Иларин. — Они шепчутся по углам, что ты разрушила вековые устои. Что арест Вейлоров и чистки в ведомствах — это только начало. Что ты установила диктатуру, опираясь на любовь простолюдинов и шпионов Тайной Стражи. Они боятся, что отныне любой неосторожный шаг, любой старый грешок может привести их на площадь. Они говорят, что ты стала непредсказуемой и безжалостной.
Цин-Цин медленно подняла голову. В ее глазах не было ни жестокости, ни гнева. Лишь глубокая, как вечернее небо, усталость и твердая уверенность. Она посмотрела на дочь, и уголки ее губ едва заметно дрогнули в подобии улыбки.
— Хорошо, — тихо произнесла она. — Пусть боятся. Правосудие не должно быть предсказуемым для тех, кто привык его покупать. Пусть знают, что Закон снова обрел зрение. И он смотрит на всех одинаково.