— Кажется, да, Магистр, — выдохнул Кислинг, и облачко пыли от его дыхания на миг окутало пергамент. — Опись праздничного стола ко Дню Весеннего Равноденствия… Год 1437-й Первой Эпохи. Подумать только, почти три тысячи лет назад.
Он склонился над документом. Пальцы едва касались ветхой поверхности.
— Просто поверить не могу.
Его собственная родословная, тонкой нитью тянувшаяся сквозь века, терялась где-то в тени великого древа дома Фарвелл. Он был далеким, бесконечно далеким потомком той, чье имя было вписано в этот документ. И он, и Магистр знали об этом. Именно поэтому Вивианус и пригласил его, мечтательного юношу, помочь в разборе недавно найденного архива, касавшегося личной жизни королевы Цин-Цин. Магистр верил, что зов крови поможет разглядеть то, что упустит холодный взгляд ученого.
— Какое изобилие! — сияли восторгом глаза Кислинга. — Вы только послушайте, Магистр! Фазаны в медово-клюквенном соусе, запеченный осетр с травами из Лунных долин, паштет из печени сумрачных бобров, трюфели из Южных Лесов, пироги с мясом вепря и салатом из хрустальных цветов… Даже лебединое суфле! Легендарное суфле, символ чистоты помыслов! И вина… десять сортов из королевских погребов!
Он оторвался от чтения. Его воображение уже рисовало яркие картины.
— Представляете, каким был этот пир? Сейчас четвёртая эпоха, 4139 год… А мы смотрим в самое сердце Первой. Шум, музыка, смех! Прекрасная королева Цин-Цин. Ее уже взрослые дети… и ее сестра, Лирия, наконец-то вернувшаяся с семьей после стольких лет странствий! Какая это, должно быть, была радость! Я всегда мечтал оказаться там хоть на мгновение. Увидеть ее… Моего великого предка… не на портретах, а живой.
— К сожалению, машины времени ещё не изобрели. А магических заклинаний по перемещению в прошлое, не существует.
Вивианус протянул руку.
— Дай сюда, Кислинг.
Он надел свои тонкие лупы, сделанные из цельного кристалла, и погрузился в изучение.
— Хммм. Так-так.
Молодой эльф терпеливо ждал, затаив дыхание, продолжая рисовать в воображении картины былого великолепия. Сияющие от счастья лица, теплые объятия сестер после долгой разлуки, радостный смех кузенов, впервые встретившихся. Он представлял себе высокий тронный зал, залитый светом сотен свечей, звуки арфы и лютни, звон бокалов…
Но лицо Вивиануса не светлело. Напротив, его тонкие брови сдвинулись еще сильнее. Он аккуратно отложил меню и, не говоря ни слова, достал из соседней папки, помеченной грифом «Личная переписка двора», несколько тонких листов, исписанных изящным, убористым женским почерком. Понятное дело, это не оригинал, а только лишь современная копия, сделанная с настоящих документов.
— Праздник, говоришь? — тихо проговорил Магистр. — Радость? Одно дело, что написано в официальных документах для истории, Кислинг, а совсем другое, реальность. То, что видел хронист, могло быть сильно приукрашено. Времена были тяжелые. Послушай, что пишет в тот же вечер своей кузине фрейлина Алиндриэль, одна из самых приближенных к королеве дам…
Он нашел нужное место, и его голос, потеряв отстраненность архивариуса, обрел оттенок тихой печали:
— «…Госпожа Лирия прибыла с супругом и отпрысками. Дети ее, мальчик и девочка, милы, но робки, как лесные косули, попавшие в капкан. Сам господин Аэтернас, ее муж, ученый муж и исследователь, весь вечер говорил лишь о сплавах гномьей стали да о морозных узорах на камнях Севера, что вызывало у присутствующих лишь вежливые, но скучающие кивки. Королева… о, милая кузина, как тяжела была ее улыбка! Она сияла, как и подобает монарху, но свет ее был холоден, как лунный луч на поверхности замерзшего озера. А между сестрами… клянусь, между ними словно выросла стена из прозрачного, невидимого льда. Они обменивались словами, подобающими их рангу: о здоровье детей, о погоде в дальних краях, о благополучном завершении путешествия. Ни единой тени той девичьей теплоты, что, как говорят, была меж ними в детстве, до… до всего того, как Цин-Цин стала наследницей.
Дети Ее Величества, принцессы Календис и Иларин, и принц Таэлион, держались с подобающим достоинством, но их взгляды скользили по новоприбывшим кузенам с отстраненным, почти научным любопытством, как по диковинным зверькам из далеких земель. Не было ни общей игры, ни детского шепота. Только звенящая тишина, прерываемая стуком столовых приборов да вымученными речами господина Аэтернаса о минералах.
Когда подали лебединое суфле, символ изысканности и чистоты помыслов, я видела, как госпожа Лирия чуть заметно поморщилась, словно это блюдо было для нее слишком вычурным, слишком дворцовым. А Королева… Ее взгляд на миг оторвался от сестры и упал на большой портрет в дальнем конце зала…»