Вивианус замолчал, подняв глаза на Кислинга. Молодой эльф выглядел ошеломленным. Романтическая картина в его голове рассыпалась в пыль.
— Портрет? — прошептал он. — Какой портрет?
— Видимо, портрет Эрика Северянина, ее покойного мужа, — тихо ответил Вивианус. — Человека. Убитого ядом почти за сто лет до этого пира. Чья смерть навсегда оставила шрам на ее душе и, возможно, стала одной из главных, незримых преград между сестрами. Лирия уехала задолго до его гибели. Их пути разошлись еще тогда, из-за ссоры и соперничества. Возвращаясь, она ожидала увидеть ту же знакомую сестру, которую помнила. А застала вдову-королеву, чье сердце было окутано льдом предосторожности, одиночества и тяжким грузом власти.
Кислинг снова посмотрел на пышное, праздничное меню, но теперь оно казалось ему не списком изысканных яств, а реестром мучительной, холодной церемонии.
— Но… они же сестры! После стольких лет разлуки! Разве нельзя было… просто отбросить все это? Забыть старые обиды? Просто обняться?
Вивианус устало потер переносицу. Взгляд стал глубоким, проницательным, как у учителя, объясняющего сложную теорему нерадивому ученику.
— Корона, Кислинг. Она никогда не снимается. Даже для сестры. Особенно для сестры, в которой ты когда-то видела соперницу, а теперь видишь… что? Отражение той свободной жизни, которую ты не прожил? Свободу, которую ты потеряла навсегда? Цин-Цин была не просто эльфийкой, она была символом единства и стабильности королевства, которое она сама выстроила из руин. Ее личная боль, ее старые ссоры с сестрой, все это должно было оставаться за тяжелыми дверьми ее души. Одно неверное слово, один искренний, но неосторожный жест в присутствии детей, придворных, шпионов других держав… и слухи поползли бы, как змеи. «Королева слаба», «Королева не контролирует собственную семью», «В доме Фарвелл раздор». Она не могла себе этого позволить. Даже ради примирения с Лирией.
Он легонько ткнул пальцем в отчет фрейлины.
— Видишь? «Словно стена из прозрачного льда». И этот лед был сложен не только из обид юности. Он был выстроен из политической необходимости, из бесконечного одиночества власти, из невыплаканных слез по мужу, чья короткая жизнь промелькнула перед ней, как вспышка солнца на фоне эльфийской вечности. Лирия же, вернувшись с целой семьей, с мужем, живущим своей страстью к науке, свободным от бремени короны… могла ли она понять всю глубину этого одиночества? Или она видела лишь холодную, отстраненную королеву, отвернувшуюся от нее когда-то давно?
Кислинг понуро вздохнул. Его прекрасные мечты о теплом семейном празднике окончательно рассыпались.
— Так это… это была не встреча, а пытка? Для них обеих?
— Возможно, — согласился Вивианус. — Но пытка необходимая. Это был первый шаг. Начало рытья тоннеля под той самой стеной льда. Они находились в одной комнате. Они сидели за одним столом. Они видели лица друг друга, видели глаза, в которых, я уверен, читалось гораздо больше, чем говорили уста. Их дети увидели друг друга, пусть и через призму дворцовой неловкости. Это был мост, переброшенный через пропасть лет и обид. Хрупкий, холодный, скользкий, но мост. Истинное примирение, о котором ты мечтаешь, Кислинг… оно не рождается в один вечер за пиром, даже если на столе подают лебединое суфле. Оно вызревает медленно, капля за каплей, в тишине после таких вот невыносимо тяжелых обедов. В коротких письмах. В молчаливой помощи в трудную минуту. В запоздалом понимании, что та сестра, с которой ты когда-то ссорился из-за глупой куклы, теперь совсем другая, но кровная связь все еще бьется где-то глубоко внутри, под коронами, мантиями и грузом прожитых лет.
Магистр бережно сложил документы и положил их обратно в папку.
— Ищи дальше, — сказал он, и в его голосе снова появился огонек исследователя. — Забудь про меню. Ищи следы после этого пира. Переписку фрейлин, приказы по дворцовой казне, отчеты Лаэрима. Возможно, мы найдем ту самую каплю, которая, наконец, растопила первый кристалл на этой ледяной стене.
Три месяца минуло с того дня. Лето вступило в свои права, окутав город теплым, ленивым маревом. Кислинг шел по широкой аллее, ведущей к Великому Хранилищу, и щурился от яркого солнца. Он ожидал, как обычно, спуститься в прохладный полумрак архивов, в тишину, где единственным звуком был шелест старых страниц. Каково же было его удивление, когда он увидел магистра Вивиануса, стоявшего снаружи, у самого входа в святая святых.