Цин-Цин мягко улыбнулась, переводя взгляд с далеких вершин на лицо дочери.
— Скорбь, дитя мое, — это лишь оборотная сторона радости. Лаэрос не пишет о печали, он пишет о цене, которую платит вечность. Его «Слеза Изначального Древа» — это не ода увяданию, а гимн памяти.
— Памяти о том, чего никогда не было? — лукаво прищурилась принцесса. — По-моему, он просто не смог придумать достойную рифму к слову «рассвет».
Королева рассмеялась, и этот смех, чистый и мелодичный, заставил встрепенуться птицу в ближайшей роще.
— Возможно, и так. Но разве эти строки не прекрасны?
Она на мгновение прикрыла глаза, и слова полились сами собой, тихие и напевные, словно колыбельная древних времен:
— Когда последний лист падет с ветвей,
И мир уснет под саваном зимы,
Не плачь о лете, о тепле лучей,
А вспомни шепот первозданной тьмы.
Она хранит не смерть, но семена,
Тех снов, что станут явью наяву.
И в каждой капле горького вина
Живет лоза, пронзившая траву…
Королева замолчала. Календис смотрела на нее с восхищением.
— Когда ты цитируешь, мама, кажется, будто сами деревья начинают слушать. Но все же, мне больше по душе героические баллады. Про подвиги, про драконов, про любовь, что сильнее любой магии!
— Однажды, Календис, ты поймешь, что самая сильная магия и есть память, — тихо ответила Цин-Цин, вновь направляя жеребца вперед. — Она связывает нас с теми, кто ушел, и с теми, кто еще не пришел в этот мир. Она, корень нашего народа.
Принцесса не стала спорить, лишь задумчиво кивнув, вглядываясь в горизонт. Разговор плавно перетек на обсуждение нелепых панталон гномьего посла, и вскоре их смех снова наполнил утренний воздух.
По другую сторону, чуть позади, словно тень, следовал капитан личной гвардии Галахад. Его лицо, как всегда, было невозмутимо, а взгляд внимательно скользил по окрестностям, но даже его суровый облик не мог нарушить царившую вокруг идиллию. За ними пестрой вереницей тянулась остальная свита. Фрейлины, перешептывавшиеся о своих секретах, молодые аристократы, пытавшиеся щегольнуть друг перед другом выправкой, и несколько гвардейцев, замыкавших процессию.
Позади королевской семьи, в самой гуще аристократической молодежи, велась своя, не менее оживленная беседа. Лорд Эларан, чьи волосы цвета платины были искусно заплетены в сложную косу, склонился к леди Лианне, известной своим острым языком и безупречным вкусом.
— Вы слышали последние новости из Цитадели Грохочущих Гор? — понизив голос, спросил он. — Говорят, гномы снова недовольны пошлинами на руду. Их посол вчера на приеме метал такие взгляды в сторону Ее Величества, что, казалось, его борода вот-вот вспыхнет от негодования.
Лианна изящно хмыкнула, поправив изумрудную брошь на плече.
— Гномы всегда чем-то недовольны, мой дорогой Эларан. Это их естественное состояние. Гораздо интереснее то, что обсуждали в западном крыле дворца. Новый указ королевы об Охранных Рощах. Полный запрет на вырубку в лесах, старших пятисот лет. Торговцы древесиной в ярости. Говорят, это подорвет строительство флота.
— Флот подождет, — вмешался в разговор молодой лорд Мердил, подъехав к ним. — Древние леса — это наше наследие. Я считаю, королева поступила мудро. Куда важнее, кто будет распорядителем на Летнем Фестивале. Моя тетушка утверждает, что эту честь окажут дому Тиндарос, чтобы закрепить их лояльность после того некрасивого инцидента с контрабандой лунного камня.
— Тиндарос? — протянула Лианна, и в ее голосе прозвучала неприкрытая ирония. — После скандала? Какая щедрость! Видимо, их казна оказалась убедительнее их репутации.
Разговор на мгновение утих.
Они достигли широкого зеленого луга, в центре которого, словно сапфир в изумрудной оправе, поблескивало небольшое озеро. В народе его звали Зеркалом Дриады. Говорили, что в безветренную погоду его гладь отражала не небо, а сокровенные мечты того, кто в него заглянет.
Воздух здесь был иным, густым, напитанным влагой и сладковатым запахом цветущей водяной лилии. Над самой кромкой воды висела легкая дымка, а в камышах стрекотали невидимые насекомые. Тишина казалась живой, дышащей.
— Мама, давай остановимся здесь! — воскликнула Календис, указывая на пологий берег, усыпанный гладкой галькой. — Я хочу коснуться воды!