Она осеклась, испугавшись собственных слов. Цин-Цин молча смотрела на нее. Впервые за долгие годы она видела перед собой не послушную дочь, а будущую правительницу, жесткую, прагматичную, испуганную, но готовую действовать.
— Уйди, — тихо сказала мать.
— Мама, я не…
— Уйди, Календис. Оставь меня.
Дочь постояла еще мгновение, глядя на нее с мольбой и отчаянием. Потом резко развернулась и почти выбежала из покоев, оставив после себя лишь легкий шлейф аромата ночных фиалок и звенящую в ушах тишину.
Цин-Цин осталась сидеть одна. Чаша с чаем давно остыла. Она смотрела, как причудливые облака, похожие на диковинных зверей, полностью затянули луну. И впервые за много веков она почувствовала себя не просто одинокой. Она почувствовала себя старой.
И вот теперь, в этой ледяной тьме, она вспомнила эти слова. И голос дочери зазвучал в её ушах, но уже искажённый, злобный:
— Ты боишься меня, мама. Потому что я — твоя смена. Твоя смерть. Твоя замена.
— Нет… — прошептала Цин-Цин. — Это не ты…
Но голос продолжал:
— Ты держишься за трон, как утопающий за соломинку. А я уже здесь. Я уже в твоём сердце. Я — твоя тень. И однажды, в такой же тишине, я возьму всё.
Она лежала на спине, не в силах пошевелиться. Тени, верные слуги ночи, взбунтовались. Они отделились от стен и углов, вытягиваясь к ее огромной кровати, словно голодные, бесформенные твари. Их очертания колыхались, то сливаясь в силуэт долговязого мужчины с кинжалом, то распадаясь на множество шепчущих ртов. Звуки комнаты сошли с ума. Мерное тиканье каминных часов из чистого лунного камня превратилось в оглушительные удары молота по наковальне, отбивающие ритм ее панически колотящегося сердца. Легкий шелест шелковых занавесок у открытого балкона звучал теперь как злобный, ядовитый шепот, полный укоров и угроз.
Королева попыталась закричать, позвать на помощь, но невидимые путы сковали ее тело. Мышцы налились свинцом, язык прилип к нёбу, превратившись в непослушный кусок плоти. Даже веки, казалось, были прибиты к надбровным дугам, не позволяя ей закрыть глаза, отгородиться от кошмара. У окна, в зыбком лунном свете, пробивавшемся сквозь искаженную магией тьму, сгустилась фигура. Контуры той постоянно менялись. На мгновение Цин-Цин показалось, что это Эрик, ее давно погибший супруг, и его лицо было искажено гримасой немого укора, словно она была виновна в его смерти. В следующую секунду фигура превращалась в безликого убийцу с озера, того, кто когда-то едва не лишил ее жизни, и в его руке тускло поблескивал знакомый кинжал.
Но самым страшным был не кинжал. Самым страшным было то, что лица постоянно менялись, сливаясь в калейдоскоп ее потаенных страхов. Вот на мгновение в фигуре проступили черты ее младшей дочери, Лианны. Глаза той были полны слез и немого укора:
— Ты отпустила меня, мама, ты позволила мне уйти так далеко….
А вот фигура вдруг обернулась ее собственным отражением, но старым, дряхлым, с пергаментной кожей и пустыми глазницами. Воплощением ее страха перед увяданием и беспомощностью.
Фигура не двигалась, не приближалась, но ее молчаливое, осуждающее присутствие давило с физической силой, высасывая волю, вытягивая жизненные силы. Голос в голове стал громче, настойчивее. Он больше не шептал, он вещал, как беспощадный судья.
— Ты цепляешься за жизнь, которая давно тебе не принадлежит, — гремел он, используя интонации ее покойного отца. — Ты пережила всех, кого любила, и стала живым памятником самой себе. Твоя эпоха заканчивается!
теперь голос стал вкрадчивым и ядовитым, как у придворного интригана.
— Ты боишься будущего. Боишься сильной руки Галахада, который приберет к рукам твое королевство. Боишься ума Календис, которая видит твою слабость и презирает тебя за нее. Она не скорбит о твоей усталости, она ею наслаждается. Каждый твой вздох — это шаг к ее трону.
Фигура не двигалась, не приближалась, но ее молчаливое присутствие давило с физической силой, высасывая волю, вытягивая жизненные силы. Цин-Цин, правительница, пережившая войны, заговоры и предательства, безошибочно поняла, это не сон. Это было магическое вторжение самого гнусного толка, кошмар наяву, насланный прямо в ее разум, в ее душу. Цель была очевидна, не убить физически, но сломить, довести до безумия, вырвать под пыткой ужаса какую-то тайну, государственную или личную. Агрессор был невидим. Он действовал на расстоянии, используя фокус, артефакт, спрятанный где-то здесь, в ее святая святых.