Фырка не собиралась геройствовать, произносить пафосные речи или вступать в магическую дуэль. Она действовала прагматично, быстро и с привычной долей злости.
— Ага, вот ты где, гаденыш-ш! — прошипела она, взбираясь по подушке к самому лицу неподвижной королевы. — Иссспортил весссь с-сон!
Она устроилась рядом с ухом Цин-Цин. Раскаленное тельце контрастировало с холодной кожей эльфийки.
— Держись, Цинька, ш-щас будет горячо… в прямом с-смысле!
И Фырка сделала то, что умела лучше всего. Поступила по-своему. Она резко и ощутимо укусила Цин-Цин за нежную мочку уха. Укус был несильным, чтобы не прокусить кожу, но достаточно болезненным и, главное, совершенно неожиданным. Одновременно с этим она прижалась всем своим раскаленным, как жаровня, телом к шее королевы и, набрав в себя воздуха, выпустила крошечную, но концентрированную струйку своей огненной слюны прямо на резное изголовье, в то место, где пряталась жемчужина.
Эффект был мгновенным и двойным.
Резкая, острая боль от укуса в ухо пронзила парализованную нервную систему Цин-Цин, как удар электрического тока. Это было грубое, неэлегантное, но невероятно эффективное физическое вторжение в ментальный паралич. Оно дало ей точку опоры в реальности, вырвав сознание из липких объятий ужаса.
В то же самое мгновение огненная природа Фырки и ее слюна, являвшаяся концентрированной магической противоположностью ледяному колдовству, ударили по фокусу. Маленькая черная жемчужина не выдержала такого обращения. С тихим, но отчетливым шипением, словно капля воды упала на раскаленную сковороду, она треснула, испустив крошечный клубок черного, маслянистого дыма.
Связь оборвалась.
Ледяной холод, ползучие тени, грохот часов и зловещий шепот, все исчезло в одно мгновение, словно кто-то щелкнул пальцами. Комната вновь наполнилась своей привычной, благословенной тишиной и теплом предрассветного воздуха. Паралич отпустил тело королевы так же резко, как и сковал.
Цин-Цин судорожно, с хрипом вдохнула воздух, дернувшись всем телом. Из ее горла вырвался сдавленный стон, первый звук, который она смогла издать. Она села на кровати, все еще дрожа, как в лихорадке. Одна рука невольно потянулась к мочке уха, где все еще горело место укуса, а другая, к шее со шрамом, где ощущалось приятное, живое тепло от прижавшейся к ней Фырки.
Шум, стон и резкое движение, не остался незамеченным. Дверь в покои распахнулась, и в комнату, освещенную лишь полоской лунного света, ворвалась встревоженная Календис в одном ночном пеньюаре. Ее лицо было бледным от страха.
— Мама! Что случилось? Я почувствовала чужую магию!
Следом за ней, уже через мгновение, в дверном проеме вырос Галахад. В руке он сжимал обнаженный меч, а его лицо окаменело от ярости и беспокойства, готовый сразить любую угрозу.
Но угроза уже миновала. Цин-Цин, все еще тяжело дыша, указала дрожащей рукой на изголовье кровати, где на резном дереве осталось крошечное пятнышко копоти и несколько едва заметных осколков черного перламутра.
— Ищи… — прохрипела она. — Ищи, кто подложил…
Галахад метнул яростный взгляд на осколки, его челюсти сжались. Он не задавал лишних вопросов. Кивнув, он отдал за дверью несколько коротких, отрывистых приказов гвардейцам, и по дворцу тут же пронесся приглушенный топот ног.
Фырка, невероятно довольная собой, выползла из-под волос королевы и с важным видом устроилась у нее на плече. Она картинно отряхнулась, словно сбрасывая с себя остатки мерзкой магии.
— Фу-у-ух! Всё, разобраласссь. Ты, Цинька, вечно куда-то влипнешь, а мне потом разгребай. Мерзосссть эту с-спалила, а тебя, отмороженную, отогрела. Теперь я с-спать хочу. И ч-чтоб к завтраку была двойная порция жареных с-сверчков в меду! Или я обижусь!