Но Цин-Цин уже не слушала вечное брюзжание питомца. Она поднялась. Отряхнула шелковую ткань своего синего платья, жест абсолютно автоматический, бессмысленный в данной ситуации, и дернула за шнурок звонка.
Через несколько мгновений в дверь бесшумно вошла юная служанка с опущенными глазами.
— Ваше Величество, вы звали?
— Принеси мне, — начала Цин-Цин, задумавшись на секунду, — новый набор струн для арфы. И… столярный клей. Лучший, какой есть во дворце.
Девушка удивлённо кивнула, а потом ее взгляд упал на лежавший на полу инструмент. Глаза служанки округлились от ужаса и сочувствия.
— О, боги! Бедная арфа! Не беспокойтесь, Ваше Величество, мы немедленно отнесем ее к мастеру Элхоффу! Он творит чудеса с деревом, он…
— Мне нужны просто струны… И клей.
— Лучше, ваше величество, отнести к мастеру, который знает своё дело.
— Я сказала, принести струны и клей.
Голос Цин-Цин остался ровным, но в нем появилась сталь, та самая, что заставляла трепетать советников на военных советах. Она не повышала тона, но каждый звук был отточен и холоден, как лезвие кинжала.
— И сделать это сейчас. Без дальнейших предложений. Немедленно.
Служанка побледнела, как полотно, и бросилась прочь, словно за ней гнался огнедышащий дракон. Что, впрочем, было недалеко от истины. Фырка с явным удовольствием выпустила ей вдогонку струйку дыма.
— Прекрати баловаться, пока ты мне здесь что-нибудь не подожгла, — погрозила пальцем саламандре королева.
Вскоре требуемое было доставлено. На серебряном подносе лежали сверкающие новые струны и небольшая, но увесистая баночка из темного стекла с густой, янтарной жидкостью. И началось действо, от которого Фырка не могла оторвать заворожённого взгляда, смешивая ехидство с неподдельным интересом.
Цин-Цин, отбросив королевское величие, уселась на ковре прямо перед поверженным инструментом, скрестив длинные ноги. Она сняла с себя дорогие кольца, закатала широкие рукава своего великолепного платья, обнажив тонкие, бледные запястья. Первая же попытка нанести клей на сломанную поверхность закончилась плачевно. Густая масса капнула ей на шелковое синее полотно, оставив жирное, неопрятное пятно.
— Проклятье!
— О-хо-хо! — просипела Фырка, устроившись на своем пуфе, как в партере. — Началось! Королева-сапожник! Смотри, не перепутай клей с вином для гостей, а то потом придется оттирать язык. Хотя…
Саламандра на мгновение задумалась.
— с твоими-то гостями, может, и незаметно будет.
Цин-Цин стиснула зубы и продолжила работу. Она пыталась совместить осколки, но они не желали становиться на место. Клей тянулся мерзкими липкими нитями, пачкая ей пальцы, руки, а одна особенно упрямая капля даже капнула на пол. Фырка фыркнула.
— Аккуратнее там! Это же не государственная печать, которую можно тыкать куда попало. Хотя… глядя на последние твои указы, я не уверена.
— Может, тебе стоит хоть немного помолчать? — сквозь зубы процедила Цин-Цин, с силой прижимая две детали друг к другу.
Пальцы у нее дрожали от напряжения.
— Что? И лишить себя самого зрелищного представления со времен бунта лесных нимф? Ни за что!
Саламандра блаженно растянулась, слегка помахивая хвостиком.
— Смотри-ка, у тебя уже целая паутина из этой липкой дряни между пальцами. Красиво. Очень по-королевски. Прямо как те шелковые перчатки, что тебе гномы подарили, только… функциональнее.
Цин-Цин игнорировала ее. Она с ожесточением втирала клей в щель, пытаясь заставить дерево срастись. От напряжения на ее идеально гладком лбу выступили мелкие капельки пота. Синее платье стало выглядеть так, будто королева собственноручно разгружала телегу со смолой. Казалось, еще немного, и она сама приклеится к арфе, и тогда уж точно придется вызывать мастеров, чтобы отделить монаршую особу от музыкального инструмента.
Но она не сдавалась. В ее глазах горел тот самый огонь упрямства, который когда-то заставлял целые вражеские армии отступать перед ней. Теперь его мишенью стала всего лишь одна сломанная резная ножка.
Закусив нижнюю губу, вся в напряжении и с каплей пота на виске, Цин-Цин пыталась совместить скользкие, липкие от клея детали, когда дверь в ее покои распахнулась без стука.
На пороге замерла Календис. В одной руке она сжимала сверток пергаментов с королевской печатью, другой придерживала скользящее по полу платье. Ее глаза, обычно такие ясные и уверенные, расширились от неподдельного изумления. Рот приоткрылся, но слова застряли в горле.