Цин-Цин вздрогнула от неожиданности, чуть не уронив хрупкую деталь. Фырка, наблюдавшая за процессом с видом злобного критика, лениво подняла голову.
— Мама? — наконец выдавила Календис, и ее голос прозвучал неестественно высоко. — Что… что это?
— А на что это похоже? — прошипела Фырка, выпуская дымное колечко. — Это выглядит как великая королева, лично ведущая переговоры с куском дерева. И, на мой взгляд, дерево пока выигрывает.
— Я чиню арфу, — просто сказала Цин-Цин, возвращаясь к своему занятию.
Пальцы, перемазанные янтарным клеем, снова обхватили изогнутую ножку.
— Чинишь… — сделала шаг внутрь Календис, оглядывая комнату с видом человека, заставшего близкого взрослого родственника за игрой в куклы.
— Угу. Чиню.
На столе лежали струны, на ковре красовалось несколько свежих клеевых пятен, а от ее матери пахло сосновой смолой, а не цветами и властью.
— Мама, ты шутишь? Где слуги? Где мастер? Почему ты это делаешь сама? Боги, если кто-то из послов войдет…
— Послы обычно стучатся, — парировала Цин-Цин, не глядя на дочь. — В отличие от некоторых…
— Но это же не королевское дело! — вырвалось у Календис.
Она отложила пергаменты на ближайший стол и жестом, полным отчаяния, указала на арфу.
— Ты, сердце и голос нашего народа. Твои руки должны подписывать указы, держать скипетр, а не… Не возиться с этим столярным клеем! Выглядишь ты, прости, как подмастерье после пожара в мастерской!
— А по-моему, она выглядит живее, чем за последние пятьдесят лет, — вставила свое слово Фырка, перекатываясь на другой бок. — По крайней мере, выражение лица осмысленное. А то обычно как у статуи, которой птицы на голову гадят.
Цин-Цин на мгновение оторвалась от работы, чтобы метнуть на фамильяра взгляд, полный раздражения.
— Наши предки, — произнесла она спокойно, обращаясь к дочери, — не гнушались ремесла. Король-воин Элронд III собственноручно выковывал свои мечи. А прадед наш, Аэтар, славился тем, что мог перетянуть любой лук в королевстве. Они считали, что руки правителя должны помнить, как создаются вещи, а не только как их уничтожают или используют.
Календис фыркнула, и в этом звуке было столько же неуважения, сколько и в самых ядовитых комментариях Фырки.
— То были другие времена, мама! Тогда короли лично вели армии в бой и спали в походных палатках. Сейчас трон держится на дипломатии, на тонком управлении, на имидже! Что подумают люди, если увидят тебя в таком… Виде? Они подумают, что ты не в себе. Или что двор настолько обнищал, что королеве приходится работать плотником!
— Может, тогда им стоит меньше смотреть в замочные скважины в покои своей королевы? — огрызнулась Цин-Цин, в сердцах с силой вдавливая деталь на место.
Раздался щелчок, и две части ножки, наконец, сошлись. Криво, с заметным швом, но сошлись.
— Или ты считаешь, что мнение каких-то сплетников важнее моего желания что-то починить своими руками?
— Я считаю, что твой долг, думать о королевстве! — вспылила Календис. — Я пришла обсудить с тобой новый лесной указ! Гномы требуют увеличить квоту на вырубку дубрав для своих печей, а дриады грозят наслать засуху на их рудники! Это важно! А ты… Ты играешь в плотника!
— Она не играет, она вспоминает, — неожиданно серьезно сказала Фырка. — Вспоминает того, кто научил ее держать стамеску. А твои дубы и гномы никуда не денутся. Подождут.
Цин-Цин посмотрела на саламандру с безмолвной благодарностью. Затем, собрав остатки воли, она аккуратно, чтобы не сместить склеенную конструкцию, поставила арфу вертикально. Та стояла. Криво, один бок был заметно выше другого из-за неудачно подложенного под низ клочка пергамента, но стояла.
Королева облегчённо выдохнула. Руки дрожали от напряжения, платье было безнадежно испорчено, в волосы попали капли клея. Но на ее лице появилось выражение глубочайшего, почти детского удовлетворения.
— Вот, — повернула она арфу к дочери, демонстрируя свою работу. — Готово.
Календис, все еще пылая негодованием, критически окинула творение матери взглядом. Ее губы недовольно поджались.
— Это выглядит довольно уродливо, мама. Шов виден за версту. Она никогда уже не будет прежней.