Экипаж, тем временем, свернул и покатил вдоль широкой ленты Серебрянки. Утреннее солнце играло на воде, но игра эта была обманчивой. Чем ближе они подъезжали к старому мосту, тем явственней ощущалась разница между берегами. Справа, где стоял дворец, набережные были ухоженными, украшенными цветниками и ажурными фонарями. Слева же, на Пепельном Берегу, они представляли собой глинистый, замусоренный откос.
А впереди был мост. Цин-Цин машинально выпрямилась. Она помнила это строение еще с юности. Тогда оно казалось ей длинным и величественным, почти сказочным. Теперь же выглядело старым, хрупким, будто уставшим от бесконечного потока.
Простое, утилитарное сооружение из почерневших от времени и влаги массивных досок, лежавших на каменных быках, было забито до отказа. Казалось, весь Пепельный Берег решил в это утро перебраться на другую сторону. Пешеходы с коромыслами и узлами, неуклюжие телеги, груженные бочками, мешками и деревянными ящиками, всадники, пытавшиеся протиснуться сквозь эту живую, медленно текущую реку. Голоса, окрики, ржание лошадей и скрип колес сливались в оглушительный гул.
Охранники во главе с Аэланом, расчищая путь, кричали: «Дорогу королеве! Освободите проезд!» Но их усилия тонули в общей толчее. Поток сжал карету, как в тисках, и она, влетев на раскачивающиеся доски настила, практически встала, лишь изредка подергиваясь вперед на считанные сантиметры.
И тут в распахнутое окно ударил запах. Тяжелый, густой, отвратительный. Запах стоячей воды, смешанный с гниющими остатками, вонью рыбьей чешуи и нечистот, что сливали в реку с того самого берега, куда она направлялась. Цин-Цин, непроизвольно сморщившись, приложив надушенный платок к носу, выглянула в окно. Вода в Серебрянке под мостом была мутной, маслянистой. По поверхности плавали какие-то комья, щепки, а чуть поодаль, в заводи, колыхалось в воде тушка дохлой собаки. И среди всей этой грязи, словно призраки, скользили утлые лодчонки местных рыбаков. Они закидывали в эту жижу свои сети в тщетной надежде выудить что-то, что можно было бы потом продать на рынке.
Королева откинулась на подушки, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Еще одна мысленная пометка, на этот раз более острая и решительная.
«Градоначальник. Сильдар. Вызову его сразу по возвращении. Этому безобразию должен прийти конец. Нужен новый мост. Каменный, широкий, чтобы не было этих пробок. И с канализационными стоками, уводящими нечистоты куда подальше от города».
И не просто мост, а символ перемен. Чтобы, пересекая реку, люди чувствовали не запах гнили, а ветер свободы. Но мысли о символах стоили дорого, а камень и мастера, еще дороже.
Но тут же, как холодный душ, нахлынула трезвая, горькая мысль. А где взять деньги? Казна не резиновая. Армия требует содержания, дороги надо чинить, ту же лечебницу достраивать… На все про все средств вечно не хватало. Следовало выбирать, расставлять приоритеты. И каждый такой выбор отзывался болью, будто она отрезала от себя не просто кусок, а сердце своего народа.
Снаружи царил гул, вязкий, неоформленный, как дыхание огромного зверя. Он будто втягивал воздух, готовясь к рывку. Карета все еще стояла, зажатая в гуще живого потока. Деревянный настил моста под ней отзывался на каждое движение жалобным, протяжным скрипом, словно старый костяк, не готовый вынести такую тяжесть. Воздух гудел от голосов, грубых, нетерпеливых, перекрывающих друг друга.
— Эй, бородатый, подвинься! — кричал эльф-всадник в дорожном плаще, пытаясь протиснуться мимо гнома-возчика. — Лошадь не видишь?
— Сам подвинься, остроухий! — рявкнул в ответ гном, потрясая кулаком. — Моя повозка с мясом для рынка, она не будет ждать, пока ты свою клячу причешешь!
Его густая борода тряслась от негодования.
— Мать вашу, да сколько можно стоять?! — неслось из толпы пешеходов. — Колесо у кого-то отвалилось, что ли?
— Да пропустите вы вперед! Ребенка к знахарю везу!
— А я на смену опаздываю!
Толпа бурлила, как перегретый котёл. Этот хаос был до боли живым. Пульс города, дышащий недовольством и спешкой. И в этом пульсе не было места ни королевам, ни законам.
— Куда прёшь!
— Куда надо, туда и пру! Тебя забыл спросить, коротышка!
Цин-Цин слушала этот разноголосый хор, и на ее губах появилась кривая, ироничная улыбка. Вот она, королева эльфов, повелительница трона, наследница древней крови Фарвеллов. Сидит в карете, запертая в пробке, как последний торгаш, и вдыхает вместо аромата цветущих садов зловонное дыхание гниющей реки. Даже ее гвардейцы, грозные воины, оказались бессильны перед этой стихией быта и суеты. Они могли бы рубить головы врагам, но не могли заставить эту живую массу расступиться. Один из них, молодой эльф, обернулся к ней с виноватым взглядом, будто просил прощения за то, что не может победить этот хаос. Она отвела глаза.