«Проклятье».
На ее боку, чуть ниже ребер, зияла жуткая рваная рана. Края ее оказались сине-багровыми. Из глубины сочилась алая кровь. Кожу вокруг покрывал огромный синяк, быстро расползающийся в багровое пятно.
— Анариэль, милосердная Целительница… — начала она судорожно бормотать, обращаясь к одной из главных эльфийских богинь. — Лунная Владычица… Услышь… Услышь мою молитву… Даруй силы… Исцели плоть… О, боги…
Она сорвала с руки пиявку, швырнув ее в воду, и попыталась сделать глубокий вдох, чтобы собраться с силами и сконцентрироваться. Но резкая, острая боль в груди отозвалась таким ударом, что она не смогла вдохнуть, закашлялась и чуть не потеряла сознание. Не просто рана. Сломаны ребра. Или, что было куда страшнее, повреждены внутренние органы.
Цин-Цин поднялась на ноги, но мир сразу поплыл у нее перед глазами. Она покачнулась. Сделалa неуверенный шаг и тяжело рухнула назад, на мягкую, холодную подстилку из мха и грязи. Темнота набегала стремительно, непроницаемыми волнами. Она подумала о том, чтобы попытаться исцелить себя магией, но, как назло, ее разум, обычно острый и ясный, оказался пуст. Слишком тяжелы веки, слишком сильно кружилась голова, а тело налилось свинцом, отказываясь повиноваться.
— Помогите…
Но ответом стала лишь болотная тишина. Цин-Цин откинула голову назад, и сознание окончательно покинуло ее, погрузив во влажную, холодную тьму Топей.
Сознание возвращалось к Цин-Цин обрывками, пропущенными сквозь густую пелену боли и забытья. В мозгу, еще не способном к связной мысли, вспыхивали и гасли образы, звуки, обрывки фраз из другого времени. Далекого-далекого прошлого.
Пепел и дым разрушенного Картарана. Грохот падающих камней и предсмертные крики. Огромная, израненная тварь, склонившая перед ней свою голову, увенчанную обсидиановыми рогами. Голос, похожий на раскаты подземного грома, полный невероятной, немыслимой для дракона благодарности:
— Я не забуду этого, королева Цин-Цин. Я был орудием зла, но ты вернула мне честь. Если тебе когда-нибудь понадобится союзник, лишь позови меня по имени. Игнис-Мортум отныне твой должник.
И ее собственные губы, лихорадочно шепчущие в полубреду, цепляясь за эту единственную соломинку спасения, за древний долг, двигались непослушно:
— Игнис-Мортум… Игнис-Мортум…
Сколько прошло времени, минута, час, день? Она не знала. Лежа без сознания на зыбкой почве Топей, эльфийка не видела, как с небес, разрезая пелену густого тумана, опустилась громадная, крылатая тень. Исполинская лапа с когтями, каждый размером с гоблинский кинжал, мягко, но резко разметала нескольких жабоподобных тварей с выпученными глазами и ртами-щелями, которые уже подползали к ее неподвижному телу, почуяв легкую добычу.
Затем туман прорезал ослепительный луч. Не солнечный, а огненный. Струя пламени, раскаленного до бела, вырвалась из пасти пришельца, поджигая заросли камыша и заставляя воду на мелководье шипеть и вскипать. В воздухе запахло гарью и серой.
Та же огромная лапа, способная крушить скалы, с невероятной нежностью и аккуратностью подхватила хрупкое тело эльфийки. Резкий, мощный взмах крыльев, поднимающий ураган, и исполинский дракон стремительно вознесся к небесам, унося свою драгоценную ношу прочь от гиблого места.
***
Цин-Цин очнулась. Она лежала на спине, и под ней было что-то мягкое и упругое, будто толстый слой мха. Она часто заморгала, пытаясь очистить взгляд. Над ней простиралось высокое небо в пике полуденного солнца, ослепительно-синее и без единого облачка. Правительница медленно повернула голову. Ее окружали не болотные кочки, а величественные, покрытые лесом пики гор. Воздух был чист, свеж и напоен ароматом хвои и полевых цветов.
«Где я? Что случилось?»
Память отказывалась служить, выдавая информацию обрывочно. Она ясно помнила катастрофу на мосту, ледяную воду, крики… Помнила чудовищную пасть Речного Пожирателя, скользкую темноту его внутренностей и магию, разорвавшую его изнутри. А потом… Туманные топи, боль, холод и провал. А теперь вот это. Здоровое, целое тело, одетое в грязную, высохшую на солнце одежду, но без следов недавней смертельной схватки.
С тревожным любопытством она задрала льняную рубашку, исследуя свой бок. Там, где должна была быть ужасная рваная рана, зияющая и воспаленная, ее пальцы наткнулись лишь на шершавую, загрубевшую кожу. Она посмотрела вниз. На ее ребрах красовался застарелый, белесый шрам, будто эта травма была получена не вчера, а много-много лет назад.