Лирия, сидевшая напротив, тонко улыбнулась.
— Лорд Лориэдель, мой наставник по волшебной биологии говорил, что грифоны не плачут. Физиологически. У них нет слезных желез.
Эльф одарил ее взглядом, полным снисходительной мудрости, от которого у Лирии на щеках выступили злые красные пятна.
— Ах, дитя мое, ваши наставники читают книги, написанные теми, кто видел грифонов лишь на картинках. А я… я утешал старого вожака стаи, когда тот потерял в буре своего птенца. Я держал его могучую голову на своих коленях, и его слезы, горячие, как лава, падали на землю. Это знание недоступно книгам, оно рождается лишь в горниле истинного сопереживания.
Цин-Цин бросила на сестру испепеляющий взгляд. Как она смеет ставить под сомнение слова такого… такого… великого героя?
— Моя сестра еще слишком юна, чтобы понять глубину ваших слов, — поспешила сказать она.
Лориэдель тут же переключил все свое внимание на наследницу, и его лицо вновь стало воплощением обожания.
— Вы правы, моя принцесса. Понимание приходит с опытом души, а ваша душа, я чувствую, мудра, как сами звезды.
Он сделал длительную паузу, после чего продолжил бархатно:
— Прекраснейшая Цин-Цин! Вчера, глядя на звезды, я думал о вас. Их холодное, далекое сияние лишь подчеркивает тщетность вечности в сравнении с одним-единственным мигом, озаренным блеском ваших глаз. Я странствовал по многим землям, видел восходы над Драконьими Пиками и закаты в Долине Поющих Ветров, но ни одно зрелище не сравнится с той красотой, что я вижу сейчас перед собой.
Он томно поглядел на нее. Цин-Цин почувствовала, как щеки заливает румянец.
— Вы так много путешествовали, — выдохнула она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. — Должно быть, это было опасно.
Лориэдель издал тихий, мелодичный смешок.
— Опасность, моя принцесса, это лишь тень, которую отбрасывает свет истинной доблести. Помню, как-то в Ущелье Скорби я столкнулся с Мрачным Змием. Чудовище, чья чешуя была крепка как гранит, а яд мог обратить в пыль целую армию. Мои спутники бежали в страхе, но я… я остался. Я посмотрел ему в глаза, и в моем взгляде была не ненависть, но непреклонная воля света. И змий, это порождение древней тьмы, отступил. Он уполз в свою нору, посрамленный, ибо даже самые темные твари не могут вынести сияния чистого духа.
— Чистый дух… — прошипела Фырка из рукава так тихо, что услышать могла лишь Цин-Цин. — У него духу хватит только на то, чтобы пудреницу открыть. Спроси его про мантикору из Красных песков. Я слышала, как он хвастался этим конюхам.
Цин-Цин, поддавшись злому любопытству, слегка кашлянула.
— Лорд Лориэдель, я слышала… краем уха… о вашем столкновении с мантикорой. Это правда?
Лицо эльфа озарилось. Он ждал этого вопроса.
— Ах, вы об этом скромном эпизоде?
Он картинно махнул рукой.
— Пустяки, право. Хотя… для моих спутников это был конец. Когда она появилась на гребне дюны, огромная, с телом льва, крыльями летучей мыши и хвостом скорпиона, они закричали от ужаса. Ее рев, казалось, мог расколоть небеса. Она готовилась к прыжку…
Он сделал драматическую паузу, обводя взглядом затихший стол.
— И что же вы сделали? — не выдержала Цин-Цин, подавшись вперед.
— Я? Я не стал обнажать меч. Насилие, удел тех, кто слаб духом. Я достал свою лютню.
— Лютню? — недоверчиво переспросила Лирия.
— Именно, — кивнул Лориэдель с видом мудреца. — Я заиграл. Я сыграл ей Колыбельную Утерянных Вершин. Мелодию столь печальную и прекрасную, что сам пустынный ветер затих, чтобы ее слушать. Мантикора замерла. Из ее ужасных глаз покатились… нет, не слезы. Капли яда. Она опустила голову, и я увидел в ее душе не злобу, а лишь вековое одиночество. Она развернулась и ушла, и я слышал, как эхо моей музыки еще долго провожало ее в глубины пустыни. Я не убил ее. Я исцелил ее душу.
Цин-Цин смотрела на него, совершенно потерянная. Это было так… возвышенно. Так благородно.
— Мантикора бы его сожрала вместе с лютней и выплюнула бы кости, — прошипела Фырка. — Я бы на ее месте так и сделала. У нее от одиночества несварение, а не душевная травма. А от его музыки у нее, скорее всего, просто уши завяли.
Цин-Цин незаметно, но очень сильно ущипнула саламандру сквозь ткань платья. Та обиженно затихла.
Он говорил так убедительно, так уверенно, что в правдивости его слов невозможно было усомниться. Цин-Цин представляла эту картину. Одинокий, прекрасный воин, одним лишь взглядом покоряющий чудовище. Она видела в нем идеал, о котором читала в книгах, храброго, утонченного, непобедимого эльфа, предназначенного ей судьбой.