Бой был жестоким, но недолгим. Ярость и идеальная слаженность действий Цин-Цин и Фырки оказались сильнее грубой силы и численного превосходства. Одноглазый Гарт, обожженный и истекающий кровью из нескольких порезов, опомнился первым. Схватив за шиворот оглушенного падением гоблина, он, прихрамывая и проклиная все на свете, скрылся в лесу. Гном получив от Фырки изрядную порцию огня в заднюю часть штанов, с воплем последовал его примеру. Оставшиеся второй гном и двое наемников, видя ярость эльфийки, ее смертоносный кинжал и ее маленького личного дракончика, бросили оружие и кинулись врассыпную.
На поляне у озера воцарилась тишина. Ее нарушало лишь тяжелое, срывающееся дыхание Цин-Цин, и злобное шипение Фырки, которая теперь сидела на камне и чистила коготки
— Ну и рванье! — ругалась саламандра. — Погань лесная! Чуть не затоптали, твари!
Тихие, жалкие всхлипывания у кромки воды.
Цин-Цин медленно выпрямилась. Ее нагое тело было покрыто грязью, царапинами и брызгами чужой, темной крови. Кровь также стыла на лезвии кинжала, который она все еще сжимала в руке. Эльфийка наклонилась и подняла с земли свое разорванное, измятое платье, кое-как прикрыв им наготу. Затем она подняла взор. Ее взгляд нашел Лориэделя.
— Я… Я… Я хотел…
В голубых глазах принцессы не было ни слез, ни страха, ни боли. Только лед. Ледяное, всесокрушающее, безмолвное презрение. Так смотрят на что-то отвратительное, мерзкое, ничтожное. На раздавленного червя.
Она не сказала ни слова. Любые слова, любые упреки были бы слишком хороши для него. Они бы означали, что он еще что-то значит.
Молча, с высоко поднятой головой, она развернулась. Фырка, презрительно плюнув снопом искр в сторону «героя», одним прыжком взобралась ей на плечо, уютно устраиваясь на своем привычном месте.
Цин-Цин побрела по тропе обратно к лошадям. Она не оглянулась ни разу.
Принцесса оставила Лориэделя Сребролистого, Скитальца Золотых Троп, Победителя Теней, А’лорийских Лесов, одного у Зеркального озера. В его кристально чистой глади, отражавшей величие гор и красоту небес, теперь отражалась лишь его собственная жалкая, дрожащая, трусливая тень.
Глава 6
Большие гонки.
Воздух столичного ипподрома был густым и тяжелым, как недоваренная гномья каша. Он пах пылью, конским потом, дорогими духами аристократок и дешевым элем простолюдинов. Но для гнома Трясуноборозда, чей нос привык к запахам раскаленного металла и угольной пыли, этот букет ароматов сводился к одному, самому главному, запаху золота.
Трясуноборозд служил при королевском дворе. Нет, не советником и не стражником. Он был королевским возницей. Опять же, не главным. Тот был напыщенным франтом с тонкими усиками и манерами придворного лизоблюда, возившим исключительно августейшую семью на шести белоснежных скакунах. Трясуноборозд же занимал скромную должность в «транспортном цехе» попроще: возил придворных дам на рынок, доставлял поваров на загородные пикники, а порой и вовсе развозил мешки с мукой из дворцовой кладовой в королевскую пекарню. Работа была непыльная, но унылая, как песня безголосого барда. Единственным его постоянным спутником и источником вечной головной боли являлась его личная тягловая сила, стоявшая на довольствии в королевской конюшне. Звали ее Лапушка.
Имя это было верхом самой черной иронии, на какую только способен гном, доведенный до отчаяния. Лапушка был конем. Конем с душой мелкого беса, характером капризной герцогини и мстительностью ростовщика, которому недодали медяк. Он состоял на довольствии, а это значило, что королевская конюшня предоставляла ему кров и овес, но все проблемы, которые он создавал, были личными проблемами Трясуноборозда. И проблем этих было больше, чем блох на бродячей собаке.
Поэтому, когда гном увидел объявление, прибитое кривым гвоздем к столбу у городской таверны, он замер. Ежегодные Большие Гонки возниц. Приз — мешок золотых, способный обеспечить безбедное существование на год, и, что куда важнее, новехонький комплект гномьих осей для двуколки, выкованных в лучшей кузне подгорного королевства. При виде слов «гномьи оси» сердце Трясуноборозда забилось чаще, чем молот по наковальне. Его собственные оси, доставшиеся ему от брата, скрипели и стонали на каждой кочке, давно прося упокоения в переплавке. Мысль о блестящих, прочных, идеально сбалансированных осях затмила здравый смысл, как туча затмевает солнце. Он будет участвовать.