Саламандра хмыкнула, выпуская тонкую струйку дыма.
— Жизнь? По-моему, это просто дурость и дурной характер, помноженные на упрямство. Смотри, смотри! Бородач пытается загнать свою катастрофу в стартовые ворота. Ставлю десять золотых, что конь сейчас лягнет судью.
— Фырка, прекрати, — улыбнулась принцесса, но сама с нескрываемым интересом наклонилась вперед, наблюдая за отчаянными попытками гнома. — Хотя… я бы не стала ставить против тебя.
Трясуноборозд чувствовал на себе взгляд принцессы. От этого он нервничал еще больше, а его ругань становилась только изобретательнее.
— Да встань ты ровно, животное ты окаянное! — шипел он, дергая вожжи. — В бок тебе дышло! В гриву тебе репей! Чтоб тебя мухи заживо съели!
Лапушка, увидев холеных, породистых жеребцов в соседних стойлах, немедленно решил продемонстрировать все худшие черты своего характера. Он оскалился на гнедого красавца лорда Эгберта, попытался укусить за ухо белоснежную кобылу лорда Фицвильяма, а потом смачно плюнул в сторону двуколки городского кузнеца, здоровенного детины, который лишь удивленно почесал в затылке.
Раздался звук стартового горна. Три лошади рванули вперед, поднимая тучи пыли. Три. Потому что Лапушка… попятился назад.
Трясуноборозд, ожидавший рывка вперед, едва не вылетел из двуколки, как камень из пращи. Он вцепился в вожжи. Его лицо стало багровым.
— Ты что творишь, сатана во плоти?! — взревел он. — Вперед! Вперед, я сказал, тудыть твою оглоблю через коромысло!
Публика, поначалу опешившая, разразилась гомерическим хохотом. Аристократки роняли веера, прикрывая рты платочками. Мужики на галерке хлопали себя по коленям и утирали слезы. Гонка превратилась в бенефис одного несносного коня и одного несчастного гнома.
Цин-Цин на балконе больше не пыталась скрыть улыбку. Она смеялась открыто, откинув голову назад.
— О да, — прошептала она. — Я не ошиблась. Это будет легендарно.
— Легендарно тупо, — проворчала Фырка, но в ее глазках плясали веселые огоньки.
Осознав, что движение назад не принесет желаемого эффекта, Лапушка нехотя развернулся и потрусил вперед. Но бежать по прямой, как все нормальные лошади, было ниже его достоинства. Вместо этого он решил срезать путь через идеально подстриженный газон в центре ипподрома. Судьи замахали флажками, распорядитель гонки что-то истошно закричал в рупор, но Лапушке было все равно. Трясуноборозд, отчаянно работая вожжами, сумел вернуть его на трек буквально в шаге от дисквалификации.
— Чтоб у тебя трава в желудке колом встала! — выл гном. — Беги по дорожке, проклятье ты козлиное!
Лорд Эгберт, чья гнедая лошадь была выдрессирована до безупречности, проезжая мимо на втором круге, бросил на гнома презрительный взгляд.
— Место таким, как вы, на скотном дворе, а не на королевском ипподроме! — крикнул он.
— А тебе место в музее, старый пень! — без промедления рявкнул в ответ Трясуноборозд. — Твоя двуколка скоро от старости рассыпется!
Лапушка, услышав перепалку, решил внести свою лепту. Он повернул голову и попытался лягнуть проезжавшую мимо повозку лорда, едва не зацепив резное колесо.
— Ах ты ж провокатор! — взвыл гном, едва удержав вожжи. — Тебе лишь бы в драку влезть! Чтоб тебе всю жизнь с козлами в одном стойле стоять!
На трибуне принцесса Цин-Цин прикрыла рот веером, чтобы скрыть улыбку.
— Он неподражаем, — прошептала она.
— Просто хам, — прошипела Фырка, но ее глазки-бусинки по-прежнему азартно блестели. — А кляча его, ходячее недоразумение. Они созданы друг для друга. О, смотри! Кажется, этот толстяк-кузнец сейчас развалится! Я же говорила, что его колесо кривое!
Двуколка, явно сделанная на скорую руку, выглядела ненадежно. На одном из виражей так и случилось: одно колесо, не выдержав скорости, со скрипом отвалилось и, весело подпрыгивая, покатилось в сторону трибун. Двуколка кузнеца завалилась набок, и здоровяк вылетел из нее, совершив живописный кульбит в пыль. Гонка для него была окончена.
Лапушка, увидев это, счел момент подходящим для перерыва. Он заметил у края трека клумбу с великолепными розами и направился прямиком к ней, намереваясь отведать нежных лепестков.
— Не смей! — заорал Трясуноборозд, натягивая вожжи до предела. — Это казенное! Нас в долговую яму посадят!
С неимоверным трудом ему удалось оттащить коня от цветов. Проезжая мимо столба, поддерживающего навес, Лапушка внезапно остановился и принялся с наслаждением чесать об него свой многострадальный бок. Трясуноборозд чуть не плакал от бессилия и стыда. Он бил пятками по бокам коня. Бесполезно. Умолял всех гномьих богов, от бога руды до богини плесени, разверзнуть землю и поглотить это исчадие ада вместе с ним.