— Я видела в тебе всегда брата, — ответила она. — Но сейчас ты слишком сильно упал в моих глазах. Твой поступок подтверждает, насколько ты слаб. А ещё и дурак, раз решился пойти на такое…
Голос звучал тихо, но каждый его звук был подобен удару колокола в мёртвой тишине.
— Я всегда прощала тебе ошибки. Надеялась, что однажды мы сможем править вместе, как равные. Но ты сам выбрал этот путь.
Тиерин сжал кулаки. Дыхание становилось всё более тяжёлым. Он знал, что проиграл, но его гордость не позволяла признать это. Он сделал ещё один шаг вперёд, но Цин-Цин подняла руку, останавливая.
— Не заставляй меня убить тебя, — произнесла она, и в её голосе прозвучала угроза, скрытая за мягкостью. — Я не хочу этого. Но если ты продолжишь, я не оставлю тебе выбора. Ты ведь помнишь, что я всегда была сильнее.
Тиерин замер. Его глаза расширились от осознания собственной беспомощности. Он понимал, что больше не сможет вернуться назад. Что этот момент последний, когда он ещё может сделать выбор. Следовало действовать или отступить навсегда, покинув лесное королевство.
— Ты меня ненавидишь, — прошептал он.
Царевна покачала головой. Её черты лица были мягкими, но, тем не менее, в глазах светилась твёрдая решимость.
— Я не ненавижу тебя, — ответила она. — Но я не позволю тебе уничтожить то, что досталось от наших предков. Под слабой рукой правителя наше королевство сгинет под натиском врагов.
Тишина, наступившая после её слов, была оглушительной. Тиерин опустил голову. Плечи дрожали от напряжения. Он знал, что проиграл, что его мечты о троне рассыпались, как пепел на ветру.
— А теперь, убирайся отсюда.
— Что? — заморгал тот часто, не сразу поняв резкую перемену тона сестры.
— Я сказала, пошёл прочь! — повысила она голос.
Поджав губы, Тиерин, сделал шаг назад, как бы уходя, но в следующий миг метнулся к валявшемуся кинжалу, хватая тот, желая вонзить лезвие в тело. Цин-Цин ожидала чего-то подобного и поэтому оказалась готова. Перехватив руку царевича, эльфийка вывернула резко запястье. Раздался хруст кости и брат дико закричал, падая на колени, держась за повреждённую конечность.
Это движение было настолько отчаянным и глупым, что Цин-Цин на мгновение ощутила укол почти физической жалости. Он даже не пытался обмануть её. В его глазах не было хитрости, только слепая, загнанная в угол ярость, последняя конвульсия раздавленной гордости. Он бросился не как воин, а как самоубийца, ищущий смерти на её клинке.
— Тварь! — завыл эльф. — Ты мне руку сломала! Будь ты проклята!
— Я тебя сейчас убью, — прошипела сестра. — И никто мне не скажет даже слова. Потому что я буду права.
Она ухватила его за острое ухо и принялась выворачивать, медленно, с наслаждением. Ещё мгновение, и этой части тела неудавшийся убийца лишился бы навсегда.
— Нет! — вдруг заскулил брат. — Пожалуйста! Не надо. Это всё оно… Пророчество!
Цин-Цин нахмурилась, слегка склоняясь вперёд.
— Что за пророчество? О чём идёт речь?
Из-под одежд, трясущейся здоровой рукой Тиерин вытащил пожелтевший пергамент, который протянул царевне.
— Я нашёл его в библиотеке. Там всё предельно ясно сказано. Только ухо отпусти, пожалуйста! Больно ведь!
Девушка принялась читать, иногда поглядывая на по-прежнему стоявшего на коленях брата и мелко дрожащего. Сейчас он вызывал у неё вновь только брезгливость.
«Поверить не могу, что этот жалкий слизняк со мной одной крови».
Она пробежала текст раз, потом другой. На третий до неё стал доходить смысл всего написанного:
«Когда луна окрасится кровью,
А звезды падут с небосвода,
Придет тот, чья рука обагрится Кровью родной,
Но не по злобе.
Он будет отмечен знаком древних,
Глаза его, цвета неба весеннего.
В сердце его, мудрость веков,
А в душе, песнь вечных лесов.
Лишь он сможет корону надеть,
Что хранится в чертогах священных.
И воссядет на трон Серебряный,
Став правителем земель заповедных.
Под его властью леса воспрянут,
Эльфийский народ обретет силу былую.
Века процветания и мира настанут,
Когда взойдет он на вершину крутую.
Но помни, избранный судьбою: