Цин-Цин выхватила свой кинжал, длинный, узкий, острый как игла. Это было не оружие для открытого боя, а инструмент для нанесения точных, смертельных ударов. Страх, холодный и липкий, попытался сковать её душу, но ярость оказалась сильнее. Ярость на тех, кто посмел осквернить её лес, кто убивал её людей.
Один из берсерков прорвал оборону. Он отшвырнул молодого эльфа в сторону, как тряпичную куклу, и с рёвом занёс над царевной огромную дубину, утыканную шипами. Цин-Цин не отступила. Она нырнула под удар, проскальзывая под самой рукой монстра. Воздух свистнул над её головой.
Оказавшись вплотную к его зловонному телу, она вонзила кинжал снизу вверх, в незащищённую подмышку, целясь прямо в сердце. Эльфийка провернула лезвие, чувствуя, как оно рвёт мышцы и хрящи. Гоблин захрипел. Его глаза остекленели, и он рухнул на колени, а затем завалился на бок, забрызгивая её лицо и одежду своей горячей чёрной кровью.
Но их было слишком много. Со всех сторон напирала зеленокожая орда. Она видела, как ещё один её страж упал, когда двое лазутчиков одновременно вонзили ему ножи под рёбра. Лориэн, истекая кровью, отбивался от трёх противников сразу. Лицо капитана было бледным, но в глазах горела решимость.
— Бегите, ваше высочество! — прохрипел он, парируя очередной удар. — Мы их задержим!
«Нет. Я не готова бежать и прятаться. Я не готова уйти».
Внезапно два гоблина, обнажившие кривые оскаленные зубы, начали наступать на неё, пытаясь окружить. Один был вооружён коротким копьём, другой, длинным кривым мечом, покрытым ржавчиной. Они двигались с удивительной слаженностью для своих громадных и с виду неуклюжих тел, словно охотники, загоняющие добычу.
Цин-Цин отступила, чувствуя спиной холодную груду камней. Она понимала, что бежать некуда, и теперь её единственная надежда была в скорости и ловкости. Сердце билось бешено, тревожно. Но мысли постепенно прояснялись. Следовало успокоиться.
Она заметила, что их доспехи были грубыми, неуклюже сделанными кольчужными рубахами, которые защищали тело, но оставляли уязвимые места в области шеи и подмышек.
Гоблин с копьём первым шагнул вперёд, пытаясь нанести колющий удар. Эльфийка молниеносно ушла в сторону, и острие пронзило пустоту. Тогда она резко метнулась вперёд, нанося удар кинжалом в незащищённую часть горла. Гоблин взвизгнул, выпустив копьё, и повалился на землю, корчась от предсмертной агонии. Его напарник, увидев это, взревел и бросился на неё с поднятым мечом.
Цин-Цин едва успела отскочить, но лезвие всё же задело плечо, оставив неглубокий порез. Боль сильно обожгла, но она не дала себе замешкаться. Противник замахнулся снова, намереваясь раскроить ей голову. В этот момент девушка, полагаясь на свою интуицию и скорость, нырнула под удар, оказавшись почти вплотную к его зловонному телу. Она увидела слабое место в кольчуге. Вновь подмышка, неприкрытая ничем, кроме тонкой ткани.
Сжав кинжал обеими руками, царевна вонзила его туда с силой, которую противник не ожидал от такой хрупкой на вид девушки. Гоблин захрипел, а его тело дернулось. Меч выпал из лап, глухо ударившись о землю. Цин-Цин отпрянула, тяжело дыша, и наблюдала, как тварь, пошатываясь, рухнула на колени, а затем замерла на земле рядом со всё ещё хрипящим от боли товарищем.
Она стояла, слушая биение сердца. Рука была испачкана кровью врага, а кинжал, казалось, пульсировал в руках. Вокруг не царила тишина, как бы ей этого не хотелось. Стоны раненых и звуки продолжающейся битвы доносились до её слуха.
В голове зазвучали древние слова, которые она давно не осмеливалась произносить. Магия, всегда бывшая частью её, но не использующаяся, теперь взывала к ней, требуя выхода.
Это была не светлая магия созидания, которой её обучали придворные чародеи. Это была первородная, дикая сила, песнь самой земли, огня и ярости. Её наставница, старая лесная ведьма, жившая вдали от всех, предупреждала:
-Это пламя, дитя. Оно согреет тебя, но может и сжечь дотла. Призывай его, лишь когда свет померкнет и не останется иного выбора.
Сила питалась не только знанием древних слов, но и эмоциями. И сейчас душа Цин-Цин была переполнена горем и гневом, готовыми выплеснуться наружу. Она видела павших воинов, видела отчаяние в глазах живых. Выбор был сделан.