Таэрон, главный советник, едва заметно качнул головой, словно подтверждая её слова. Он всегда сомневался в том деле.
— А помнишь ли ты, отец, ночь кровавой луны? — продолжала Цин-Цин, и её голос становился всё твёрже. — Ночь после твоей болезни, когда ты официально объявил меня наследницей. В ту ночь твой сын прокрался в мои покои со ритуальным кинжалом, чтобы перерезать мне горло во сне.
Королева подняла заплаканное лицо.
— Нет… Этого не может быть…
— Может, ваше величество, — отрезала царевна. — Я остановила его. Я обезоружила его и сломала ему руку. Я оставила ему жизнь и шрамы на лице как вечное напоминание о его предательстве. Я дала ему шанс. Я надеялась, что он одумается. Но я ошиблась.
Она сделала паузу, обводя взглядом застывшие лица.
— Сегодня он использовал тёмную магию, чтобы навести на лес проклятый туман. Он нанял отряд гоблинов-берсерков, чтобы они вырезали меня и мою стражу. Трое моих лучших воинов погибли. Лориэн тяжело ранен. Я видела Тиерина. Он стоял на холме и наблюдал за бойней. Он ждал моей смерти. Это был его второй шанс убить меня. И я не дала ему третьего.
Лирия смотрела на сестру с отвращением.
— Ты говоришь так, будто это было легко. Будто убить родного брата, это как вырвать сорняк.
— Это и было как вырвать сорняк, — медленно повернула голову к ней Цин-Цин. — Ядовитый сорняк, который грозил погубить весь сад. Наше королевство и так ослаблено. Враги на границах ждут лишь повода. Что было бы, если бы этот трус и предатель убил меня и после взошёл на трон? Он продал бы нас всех за горсть золота.
— Есть законы! Есть суд! — не унимался король, хотя его голос уже не гремел.
В нём слышались нотки отчаяния.
— Да, отец. Есть законы. Древние законы, — кивнула Цин-Цин. — Те, что были написаны кровью первых королей, когда наш народ был ещё молод. Те, о которых вы, кажется, забыли в мирные времена.
Она выпрямилась. И её голос зазвучал иначе, не как у дочери, а как у судьи, произносящего вердикт.
— Древний Закон Крови гласит: «Кровь от крови да не прольётся рукой родича, ибо это скверна, что ложится на весь род. Но если кровь восстала против своего истока, неся угрозу роду и народу, если она умыслила предательство и убийство, то рука праведного родича да пресечёт зло в его корне. Ибо лучше одна гнилая ветвь отсохнет, чем сгинет всё древо». Я действовала согласно этому закону. Тиерин был гнилой ветвью. Я её отсекла.
В кабинете повисла мёртвая тишина. Элария, её наставница, смотрела на свою воспитанницу с ошеломлением, словно видела её впервые. В её глазах плескался шок. Таэрон стоял невозмутимо, но и его пальцы нервно теребили рукоять кинжала на поясе, признак крайнего беспокойства.
Король Эларайон смотрел на дочь, и гнев в его глазах медленно угасал, сменяясь бесконечной, всепоглощающей усталостью. Он вдруг показался Цин-Цин очень старым. Она заметила, как глубоки стали морщины у его глаз, как поседели его виски. И королева… её мать, всегда такая сияющая и гордая, теперь была похожа на увядший цветок. Девятьсот лет отцу, восемьсот матери. Долгая жизнь, наполненная потерями.
Цин-Цин вспомнила близких. Старший сын, Айран, надежда и гордость отца, идеальный наследник, которого завалило лавиной в горах около шестисот лет назад. Его тело так и не нашли, чтобы предать земле по обычаю. Вторая, Инезия, резвая и смелая девочка, разорванная степным волком в семнадцать лет. Это случилось всего восемьдесят лет назад. Третий, Григориус, умный и тихий, отравленный неизвестным ядом пятьдесят лет назад. У них осталось только трое. Она. Тиерин. Лирия. А теперь только двое. Две дочери.
Король медленно опустился в кресло и закрыл лицо руками. Его плечи содрогнулись. Цин-Цин стояла, ожидая приговора, но чувствовала себя отвратительно. Почему они смотрят на неё так? Словно это она чудовище. Словно она наслаждалась этим. Он пытался убить её. Он убил её людей. Почему никто не утешает её? Почему никто не спросит, каково ей было сражаться за свою жизнь, а потом смотреть в глаза брату-предателю? Они оплакивали змею, что жила в их доме, и не видели ран на душе той, кого эта змея пыталась укусить. Она крепче сжала губы, подавляя волну обиды и одиночества.
Наконец, Эларайон убрал руки от лица. Он поднял на Цин-Цин долгий, тяжёлый взгляд. В нём больше не было гнева. Только горечь, разочарование и что-то ещё, чего она не смогла прочесть. Девушка не отвела глаз, выдержав этот безмолвный поединок. Спустя, кажется, целую вечность, он отвернулся. Потом отец взял руку жены в свою, нежно поглаживая её пальцы, утешая плачущую супругу. Он сделал свой выбор. Он выбрал горе по умершему сыну, а не справедливость для живой дочери.