— Доброго утра, дитя леса, — проскрипел он голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Редкий гость в наших каменных зарослях. Что привело тебя сюда, где воздух пахнет железом, а не сосновой смолой?
Стражники напряглись, но Цин-Цин лёгким жестом руки остановила их.
— Я хотела увидеть свой народ, — просто ответила она.
Старик усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.
— Народ? Ты видишь лишь тени, дитя. Тени тех, кем мы когда-то были. Мы променяли шёпот деревьев на крики глашатаев, а звёздное небо, на каменные потолки. Эта городская хворь. Она въедается в кости. Молодёжь уже и не помнит, каково это, ходить босиком по росе.
Он протянул ей птичку, которую только что закончил вырезать. Фигурка была удивительно живой, казалось, она вот-вот вспорхнёт с его ладони.
— Возьми. Пусть она напоминает тебе о небе и о крыльях, которые у нас ещё остались. Пусть даже мы и забыли, как летать.
Цин-Цин осторожно взяла птичку. Гладкое, тёплое дерево приятно легло в ладонь.
— Спасибо, — тихо прошептала она. — Сколько я вам должна?
— Мудрость не продаётся, а за доброту не берут денег, — ответил старик и снова взялся за новый брусок дерева. — Просто помни, будущая королева, что даже самое могучее дерево начинается с маленького семени. А самый дремучий лес можно возродить, если посадить хотя бы один саженец.
Слова старого эльфа запали ей в самую душу. Это было первое искреннее слово, которое она услышала за долгое время. Девушка крепче сжала в руке деревянную птичку и кивнула ему в знак благодарности.
Но чем дольше царевна смотрела на этот муравейник, тем больше её охватывало чувство неудовлетворённости, какого-то уныния. Взгляд невольно задержался на виселице, что чернела уродливым силуэтом на краю площади. На перекладине, медленно раскачиваясь на ветру, висели два тела. Один был гномом, другой, эльфом. Табличка, прибитая к столбу, гласила, что оба казнены за воровство и разбой. В их широко открытых, выпученных глазах застыла немая смесь ужаса и безнадёжности, а почерневшие от солнца и времени лица облепило жужжащее облако зелёных мух. Зрелище было омерзительным и унизительным не только для мёртвых, но и для живых, вынужденных проходить мимо каждый день.
— Капитан, — тихо позвала Цин-Цин, не отрывая взгляда от повешенных.
Голос её был холоден, как сталь. Старший стражник, широкоплечий эльф с суровым лицом, шагнул вперёд.
— Ваше высочество?
— Почему они всё ещё здесь? Казнь, как я понимаю, свершилась не сегодня.
— Так приказано, ваше высочество, — ровным голосом ответил капитан. — Тела оставляют на три дня для устрашения прочих воров и смутьянов. Это закон, установленный королевским советом.
— Закон? — медленно повернула к нему голову Цин-Цин.
В глазах плескался гнев.
— Называть это варварство законом? Мы выставляем напоказ смерть, как лавочник выставляет свой товар. Мы приучаем наших детей к виду разлагающихся трупов. Это не устрашение, капитан. Это признак нашей собственной дикости.
Капитан молчал, лишь плотнее сжал челюсти. Он был солдатом и исполнял приказы.
— Когда я взойду на трон, — продолжила Цин-Цин, снова отворачиваясь к площади, и её голос обрёл твёрдость металла, — первым моим указом будет перенести все казни и места их свершения за городские стены. Мёртвые заслуживают покоя, а живые, права не видеть этого уродства. Мы эльфы, а не дикари. Пора об этом вспомнить.
Девушка в который раз поморщила свой носик, прикладывая к лицу надушенный платок. Запах на рынке был едким и удушающим. С одной стороны доносились ароматы спелых фруктов и свежих цветов, но их заглушали тяжёлые миазмы пота, прелости и нечистот, что скапливались в грязи под ногами. По булыжникам шмыгали крысы, бесстрашно пробираясь сквозь толпу, словно являлись истинными хозяевами этого места.
— Цин-Цин, Царевна, как заря,
Твои глаза, небес простор,
Сквозь них струится свет огня,
Что согревает тишину и мой взор…
Девушка подняла руку, давая знак замолчать барду, который со своей лютней стоял на телеге. Она не желала слышать песнь в свой адрес. Слишком много их было за последние сто лет. Вот таких позёров, которые сочиняли стихи в её честь.
— Ваше величество… — склонился тот.
— Я ещё не величество, — ответила царевна, отворачиваясь, держа путь вперёд, осматривая вокруг себя происходящее.