— Невежество и трусость говорят вашими устами! — вспылил Фаэлар. — Вы просто боитесь открытого боя!
— Я боюсь глупости, длинноухий! — рявкнул Дорин, и его глаза сверкнули. — А выставлять свою армию на всеобщее обозрение перед норой, полной тварей, это глупость высшей пробы! Предлагаю обойти холм, послать разведку, моих копателей. Найти их ходы, обрушить их, выкурить по частям. Долго, грязно, зато надежно.
Цин-Цин оказалась меж двух огней. С одной стороны, ее генералы, аристократы, чьи взгляды на войну она разделяла всю жизнь. Их план был элегантен, красив и сулил быструю, славную победу, которая смоет позор поражения. С другой, прагматичный наемник и упрямый гном. Их слова были полны грязи, хитрости и неприятной правды. Их путь, долгий, бесславный, но, возможно, единственно верный.
Ее гордость, ее воспитание, ее желание скорейшего реванша, все в ней кричало в пользу плана генералов. Признать правоту наемников означало бы снова усомниться в силе эльфийского воинства, в основах своей веры. Поражение элитного отряда научило ее осторожности, но не до конца излечило от самонадеянности. Она посмотрела на уверенные, надменные лица Лаэрона и Фаэлара и, подавив растущую, как болотная трясина, тревогу, приняла решение.
— Мы будем действовать по плану генерала Лаэрона.
Голос прозвучал тверже, чем она себя чувствовала.
— Но, — добавила она, посмотрев на Валерия и Борина, — я хочу, чтобы ваши отряды составили резерв и прикрывали фланги. Будьте готовы ко всему.
Валерий молча кивнул.
В его глазах не было ничего, кроме холодного профессионализма. Дорин же сплюнул на земляной пол палатки, пробормотав что-то на гномьем языке про упрямство эльфов и неизбежные похороны.
— Хорошо. Готовьте армию. Мы выступаем на рассвете.
Вернувшись в свой шатер после напряженного совета, Цин-Цин на мгновение замерла на пороге. Здесь, в сердце грязного и промозглого военного лагеря, для нее был воссоздан островок дворцового комфорта. Тяжелые гобелены с вышитыми на них сценами из древних легенд полностью скрывали грубую ткань шатра, изолируя от шума и сырости внешнего мира. На полу лежали толстые ковры из Лотлориэна, заглушавшие шаги. В углу стояла кровать с резным изголовьем и белоснежным бельем, рядом, изящное кресло и столик из светлого дерева, на котором уже стоял кувшин с вином и серебряный бокал. А в центре комнаты, отражая мерцающий свет магических светильников, её ждала большая походная ванна из чеканной меди, от которой поднимался легкий пар.
Три эльфийки из числа ее личных прислужниц молча поклонились. Это были юные девы из знатных, но обедневших семей, для которых служба при королеве была великой честью.
— Всё готово, Ваше Величество, — прошептала старшая из них, Лианна. — Вода нагрета до той температуры, что вы любите.
Цин-Цин молча кивнула, позволяя девушкам помочь ей разоблачиться. Тяжелый мундир, кожаные ремни, походные сапоги, все атрибуты верховного главнокомандующего падали на руки прислужниц, и под ними проступала тонкая фигура, уставшая от бремени власти и доспехов.
Оставшись нагой, королева подошла к ванне и опустила в воду кончики пальцев. Вода была именно такой, как она любила, горячей, но не обжигающей, расслабляющей каждую мышцу.
Она грациозно погрузилась в воду, и по телу мгновенно растеклась блаженная истома. Цин-Цин откинула голову на специальный валик, обитый мягкой тканью, и прикрыла глаза, в то время как эльфийки принялись за свою работу.
Одна из них, юная Мириэль, взяла в руки шелковую губку и кусок мыла, источавшего тонкий аромат горных трав и вереска. Она начала осторожно, почти благоговейно, намыливать плечи и руки королевы, создавая пышную, душистую пену.
Вторая, Лианна, занялась ее длинными волосами. Она поливала их теплой водой из медного кувшина, а затем нанесла специальный шампунь на основе экстракта лотоса, который делал эльфийские волосы сильными и блестящими. Ее пальцы нежно массировали кожу головы, снимая напряжение минувшего дня. Третья, Нэлла, стояла наготове с подогретыми полотенцами и склянками с маслами.
— Вода не слишком остыла, Ваше Величество? — тихо спросила Мириэль, смывая пену с ее спины.
— В самый раз, — не открывая глаз, отозвалась Цин-Цин.
Ее разум, до этого напряженный от споров с генералами и союзниками, начал проясняться. Здесь, в этом облаке пара и ароматов, тревоги дня казались далекими и незначительными.