Он был стар. По человеческим меркам, стар. Шестой десяток. По эльфийским, он прожил лишь краткий, яркий миг. У их ног играли дети, в которых так причудливо смешались эльфийская грация и человеческая неугомонность.
— Ты помнишь тот день? — тихо спросил Эрик. — Триста лет твоего правления. Я тогда думал, что красивее тебя никого на свете нет.
— А сейчас? — с мягкой улыбкой спросила Цин-Цин, беря его сильную руку в свою.
— А сейчас я знаю, что был прав, — усмехнулся он. — Только ты ещё и стала самой упрямой женщиной из всех, кого я знал.
Она рассмеялась — тихим, мелодичным смехом.
— А ты так и остался грубым северным варваром, который считает мир товаром.
— Лучшим товаром, дорогая. Лучшим.
он прикрыл глаза, наслаждаясь теплом её руки и последним теплом солнца.
— Я скоро уйду, Цин-Цин, — вдруг признался мужчина. — Моя зима близко.
— Я знаю, — прошептала она, и в её вечных глазах впервые за много лет блеснули слёзы. — Но тот миг, что ты мне подарил, стоил тысячи лет одиночества.
— Хорошая сделка, — выдохнул он и мирно заснул, убаюканный закатом и любовью бессмертной королевы.
Он умер той ночью, во сне, держа её за руку.
Цин-Цин правила ещё многие, многие века. Она больше не выходила замуж. Память о её смертном муже стала её главной силой и главной мудростью. Она правила не как бессмертное божество, далёкое от забот мира, а как та, что познала величайшую радость и величайшую боль. Любовь к тому, чья жизнь лишь краткий миг рядом с её вечностью.
Эпоха их правления вошла в легенды как Золотой Век. А история королевы и купца стала главной песней, которую пели барды у костров от Ледяных Пустошей до Южных Морей. Песней о том, что даже самая долгая жизнь не имеет смысла без тепла, а самое короткое мгновение может вместить в себя вечность. И это было самое главное наследие, которое оставили после себя звёзды и сердца.
Глава 18
Осквернение памяти.
Историю пишут победители, но даже они не властны над шепотом, что живет в тени веков. Записи созданные спустя столетия после описываемых событий, стремятся придать хаосу жизни стройность и логику. Они сглаживают острые углы, умалчивают о неудобных истинах и превращают живых, дышащих существ со своими страстями и слабостями в безупречные мраморные изваяния. В них Королева Цин-Цин предстает непогрешимой, а ее покойный супруг Эрик, идеалом, а их враги — карикатурным злом.
Но правда редко бывает столь проста и одноцветна. Она, как правило, скрывается не в громких декларациях тронного зала, а в мимолетном блеске глаз, в недосказанной фразе, в дрогнувшей руке, держащей кубок с вином. И чтобы понять, что в действительности произошло в тот роковой день на Солнечной Площади, нужно забыть о полированных строках хроник и попытаться услышать биение сердец, которые в тот миг замерли в предчувствии бури…
Из «Хроник Золотого Века», том IV, глава 7, авторства придворного летописца Лориэля из Дома Тихих Вод.
Глава 1: Тень на Солнечной Площади
Солнце, вечный и беспристрастный свидетель эльфийского долголетия, заливало столичную площадь светом, таким ярким, что он казался почти осязаемым. Белый камень, отполированный до зеркального блеска тысячами ног и сотнями лет, холодил даже сквозь подошвы сапог. Воздух был прозрачен и тих, лишь изредка нарушаемый мелодичным звоном фонтанов и сдержанным гомоном толпы, выстроившейся по периметру. Для них это было зрелище. Для королевы Цин-Цин, ритуал, часть той невидимой брони, что зовется властью.
Она шла неспешно, и каждый ее шаг был выверен, как движение в древнем танце. Светлые волосы, заплетенные в сложную корону, сияли, словно сотканные из лунных лучей, но голубые глаза, ясные, как зимнее небо, давно разучились отражать тепло. Пятнадцать лет минуло со смерти Эрика. Пятнадцать лет, мгновение для эльфа, но вечность для боли. В официальных хрониках этот период был отмечен мудрым и твердым правлением. В ее личной истории, чередой холодных ночей и попыток заглушить пустоту. Потом были любовники. Благородные эльфийские лорды, чьи прикосновения оказывались изысканны и пусты. Эти романы были короткими, страстными и обреченными. Никто из них не был Эриком. Никто не мог заполнить ту пропасть, что оставил после себя прямолинейный, порой неуклюжий, но такой живой и настоящий северянин. Его смерть, «сердечная слабость», как гласил вердикт целителей, была ложью, в которую она не верила ни единого дня. Это была «Серебристая Нема». Она знала. Яд, не оставляющий следов, любимое оружие трусов и интриганов. Правда, делали его из ядовитых цветов, которые прорастали в джунглях Ароры. И стоило это средство безумно дорого. Далеко не каждому по карману.