Запах цветущих серебряных лип, доносившийся из дворцовых садов, смешивался с ароматом свежей выпечки из ближайшей пекарни. Когда-то этот смешанный запах ассоциировался у нее со счастьем, с теми редкими утрами, когда Эрик, смеясь, приносил ей в постель горячие булочки, игнорируя все дворцовые протоколы. Теперь же он лишь бередил старую рану.
Ее свита двигалась с безупречной грацией. В нескольких шагах позади, сохраняя почтительную дистанцию, шел Лорд Келебриан Тарнаэль, глава древнего и могущественного рода. Его лицо, как всегда, было непроницаемой маской аристократического достоинства. Он коротко кивнул королеве, когда их взгляды случайно встретились, и она ответила ему таким же формальным кивком.
Дочь лорда покончила с собой из-за того, что королева отлучила ту от двора за гнусные сплетни о ней и её муже. Всё это случилось много лет назад. Цин-Цин помнила об этом, но Тарнаэль никогда не выказывал враждебности. Верность короне казалась безупречной. И все же, где-то в глубине души, она всегда ощущала исходящий от него холод, подобный сквозняку из плохо закрытого склепа.
Рядом с ней, как всегда, двигалась ее тень, ее ярость, ее старшая дочь Календис. Глава Королевской Стражи, облаченная в легкий, но функциональный доспех из мифрила, не спуская глаз с толпы. Рука в перчатке из тонкой кожи лежала на эфесе меча, небрежно, но в постоянной готовности.
«Пустая трата времени и ненужный риск», — думала Календис, глядя, как мать одаривает очередного торговца своей королевской улыбкой. Улыбкой, отточенной двумя веками правления, безупречной и совершенно пустой. Она знала, что за этим фасадом скрывается горечь, твердая, как алмаз, и сделала бы все, чтобы защитить мать не только от клинков, но и от новых ударов судьбы.
— Ваше Величество, благодарим за мир и процветание! — низко поклонился седобородый гном-ювелир, чья лавка сверкала у самого края площади.
Его пальцы, толстые и сильные, сжимали небольшой бархатный мешочек.
— Позвольте преподнести скромный дар в знак нашей преданности.
Цин-Цин остановилась, одарив его той самой улыбкой, от которой у придворных замирало сердце.
— Мастер Борин, ваши дары никогда не бывают скромными, но всегда ценятся. Что у вас там?
Гном просиял и осторожно высыпал себе на ладонь горсть речных жемчужин, каждая из которых переливалась нежным розовым светом.
— Лучший улов за последнее десятилетие, Ваше Величество. Из самых глубин Серебряного Ручья. Достойны украсить лишь корону.
— Они прекрасны.
Голос королевы звучал мелодично и отстраненно.
— Ваше усердие будет вознаграждено. Казначей получит мои распоряжения.
Она сделала еще несколько шагов и остановилась возле молодой эльфийки, которая прижимала к себе маленькую девочку с глазами-фиалками, испуганно глядящую на королеву.
— Какое прелестное дитя, — сказала Цин-Цин, и в ее голосе на миг проскользнуло нечто похожее на теплоту.
Девочка напомнила ей Иларин в детстве.
— Как твое имя, малышка?
Ребёнок спрятал лицо в подоле материнского платья. Мать смущенно улыбнулась:
— Простите, Ваше Величество. Она очень робкая. Ее зовут Лианна.
Цин-Цин на мгновение замерла. Имя было созвучно с именем ее покойной матери, Лиандриэль. Еще одна игла в сердце.
— Прекрасное имя, — произнесла она уже снова холодно. — Растите ее в мире и радости.
Она двинулась дальше, оставляя за спиной восторженный шепот. Календис позади едва заметно нахмурилась. Каждая такая остановка, каждое воспоминание, отражавшееся в глазах матери, было для нее подобно угрозе.
И тут толпа впереди вдруг неожиданным образом всколыхнулась.
Шепот, начавшийся на дальнем краю площади, нарастал, превращаясь в гул, подобный шуму прибоя. Люди расступались, но не из страха, а из изумления, образуя живой коридор. Стражники напряглись. Их руки легли на эфесы, а Календис сделала полшага вперед, частично заслоняя собой мать. Ее взгляд хищно впился в причину переполоха.