Башня Гостей была роскошной тюрьмой. Стены, обитые шелком, мягкие ковры, книги в позолоченных переплетах на полках. Но за дверью стояли два безмолвных инквизитора Лаэрима, а окна были зачарованы так, что из них можно было видеть лишь клубящийся серый туман, вне зависимости от погоды.
Элдан вел себя безупречно. Он был тих, учтив, благодарил слуг за еду и большую часть времени проводил за чтением. Он выбрал сборник древних эльфийских баллад. Когда Цин-Цин вошла в его покои в сопровождении Лаэрима, он встал и склонил голову с идеальным, почтительным изяществом. Взгляд его ясных серых глаз был прямым и открытым. И снова эта тупая боль в груди королевы, словно старая рана открылась под лунным светом.
— Ваше Величество.
— Я пришла задать несколько вопросов, — сказала она, садясь в кресло напротив.
Лаэрим остался стоять у двери, бесплотная тень в сером плаще.
— Вы утверждаете, что ваш отец… что Эрик… рассказывал вам о своей родине?
— Не мне, Ваше Величество. Моей матери. А она — мне. Она говорила, что он часто вспоминал Север. Бескрайние снежные равнины, сосновые леса, что стонут под ветром, и города, построенные из камня и векового дуба. Он говорил, что воздух там такой чистый, что звенит, а звезды так близко, что кажется, можно дотронуться рукой.
Цин-Цин кивнула. Ответ был гладким. Слишком гладким. Похожим на цитату из путевого очерка.
— Он упоминал праздник Середины Зимы? Что они делали в его родном краю в этот день?
Элдан на мгновение задумался. Его лицо, это мучительно знакомое лицо, было серьезным и сосредоточенным.
— Да. Мать говорила, что это самый главный праздник. Они зажигали огромные костры, чтобы отогнать духов холода. Пили горячий пряный эль и ели жареного кабана с брусникой. А дети… дети лепили снежных стражей у ворот каждого дома. Мама смеялась, рассказывая, как он хвастался, что его снежный страж был самым свирепым во всей округе.
Цин-Цин почувствовала укол. Почти все верно. Кроме одной детали. Снежных стражей лепили не у ворот, а на крышах домов. Чтобы они сверху смотрели на злых духов. Мелочь. Деталь, которую могла упустить фрейлина, пересказывая чужие истории. Или деталь, которую не знал тот, кто готовил самозванца.
— Он чего-нибудь боялся? У всех есть свои страхи. Даже у королей.
Элдан нахмурился, и эта гримаса была так похожа на гримасу Эрика, когда тот решал сложную задачу, что у Цин-Цин перехватило дыхание.
— Мама говорила, он не любил замкнутых пространств. Говорил, что в подвалах и узких коридорах ему не хватает воздуха. И еще… он не выносил вида крови. Не своей, а чужой. Считал это… неправильным.
Первая часть, ложь. Эрик вырос в просторных землях, но клаустрофобией не страдал. А вот вторая… вторая была правдой. Он, купец, бледнел при виде любой серьезной раны у другого. Он мог вытерпеть свою боль, но не чужую. Эту деталь мало кто знал. Сердце королевы пропустило удар. Откуда?
— А его любимая песня? Он пел вашей матери?
— «Плач вдовы по морскому волку», — ответил Элдан без колебаний. — Грустная баллада о женщине, ждущей мужа из плавания. Он говорил, что она напоминает ему о его матери, которая так и не дождалась отца из похода.
Второй укол. И на этот раз — решающий. Эрик ненавидел эту песню. Он говорил, что от нее веет безнадежностью и могильным холодом. Его любимой была залихватская пиратская песня «Бочка рому и на дно!», которую он горланил, когда выпивал лишнего, к ужасу придворных.
Цин-Цин медленно поднялась. Внутренние весы, на мгновение качнувшиеся в сторону безумной, отчаянной надежды, с лязгом вернулись на место. Это была игра. Искусная, тонкая, с вкраплениями болезненной правды, но всего лишь игра. Человек перед ней был оружием, созданным, чтобы ранить ее.
— Благодарю за ваши ответы, — холодно произнесла она.
Голос показался чужим. Она заставила себя посмотреть ему в глаза в последний раз, и на мгновение иллюзия почти сломила ее. Ей отчаянно захотелось поверить. Протянуть руку, коснуться его щеки, сказать: «Сын…», пускай и не по крови.
Королева резко развернулась и, не оборачиваясь, вышла из комнаты, чувствуя на спине его растерянный и печальный взгляд.
Лаэрим последовал за ней. Когда тяжелая дверь закрылась, он тихо сказал:
— Мои люди закончили предварительный анализ, Ваше Величество.