Дни, последовавшие за появлением Элдана, превратили двор в клубок ядовитых змей. Каждый шептал, каждый строил догадки. И в центре этой паутины дети королевы плели свои собственные сети.
Календис действовала довольно прямолинейно, как удар боевого топора. Она не верила в тонкие интриги, предпочитая проверять сталь на прочность. Во время одной из «случайных» встреч в дворцовом саду, девушка, проходя мимо Элдана, якобы споткнулась, роняя тренировочный меч.
Клинок с глухим стуком упал в сантиметре от ноги самозванца. Любой воин, даже самый захудалый, инстинктивно отпрянул бы или принял защитную стойку. Элдан лишь испуганно вздрогнул, как придворная дама при виде мыши. В рефлексах полуэльфа не было ни капли боевой выучки.
«Мягкотел», — с презрением подумала Календис.
Но этого было мало. Она часами допрашивала старую стражу, тех, кто служил еще при графине. И нашла. Старая эльфийка по имени Дунайтес, чья память была остра, как игла, а язык, еще острее, разболтала то, что ещё помнила.
— Алира? — проскрипела старуха, щуря выцветшие глаза. — Помню эту тихоню. Вечно бледная, вечно с книжкой. Так вот, девочка, я хорошо помню тот год, когда твой отец, человек, уже вовсю крутил шашни с твоей матерью. Весь двор гудел, как растревоженный улей. И я своими глазами видела эту Алиру здесь, в столице. Она подавала герцогине, покойной тётки вашей матушки, чай в Розовом павильоне. А потом эта мерзкая старуха удалилась вместе с прислугой в Летний замок. Так что, дитя моё, Алира отправилась вместе с ней, и её в столице не было.
Календис почувствовала первый укол триумфа. Легенда Элдана трещала по швам. С другой стороны, мать именно это и подозревала. Она не была сентиментальной и доверчивой, как в юные годы. За прошедшие века её жизнь научила не доверять никому. Наоборот, королеву Цин-Цин считали чересчур жёсткой.
Иларин, в свою очередь, погрузилась в привычную ей стихию. Салоны, приемы и балы. Она улыбалась, обменивалась любезностями и слушала. И она услышала то, что искала. Кружок старых аристократических семей, вечно недовольных нынешней королевы на троне, вдруг воспылал праведным сочувствием.
— Бедный мальчик, — вздыхала леди Галатриэль, помахивая веером. — Какое поразительное сходство! И какая жестокость со стороны королевы… Держать родную кровь под замком, как преступника.
— Говорят, она в ярости, — подхватывал лорд Феларан, понижая голос до заговорщического шепота. — И боится. Не за трон, нет. Она боится, что все увидят трещину в ее идеальной легенде. Что ее великая любовь была не так уж и велика, раз Король-Консорт искал утешения на стороне, у простой фрейлины. Это удар по ее гордости. По ее наследию. Если бастард существует, значит, королева не смогла сделать своего мужа счастливым. А это, знаете ли, для многих хуже прямого обвинения в измене.
Иларин слушала, и холодная ярость сжимала ее сердце. Они не оспаривали законность. Они били по репутации. Они пытались переписать историю, превратив ее отца из верного мужа в изменника, а мать, из любимой женщины в покинутую жену. Центром этого сочувствующего осиного гнезда был лорд Келебриан Тарнаэль. Он держался особняком. Этот негодяй болтал мало, но его тяжелый взгляд и редкие, полные скорби кивки говорили больше всяких слов. Иларин смотрела на него и видела не скорбь, а затаенное, хищное злорадство. Она доложила матери:
— Тарнаэль и его свора раздувают угли. Они целятся не в трон, а в твое сердце и в память отца.
Дочка смотрела на мать, ожидая от неё жёстких решений, но королева молчала, задумчиво глядя в сторону.
Таэлион же заперся в тишине и пыли Королевских Архивов. Он не искал слухов, он искал факты. Сначала он поднял придворные хроники того периода, раздел, посвященный трагическим инцидентам. Самоубийство леди Элираэль Тарнаэль было описано с холодной точностью, но между строк сквозила вся драма. Ее публичные грязные сплетни. Отлучение от двора. Последующий позор. Ее угасание и, наконец, прыжок со скалы. Это была старая, всем известная придворная трагедия, пятно на репутации дома Тарнаэль.
Но настоящий удар ждал его в личных записях герцогини Дайлиры. Это были не официальные хроники, а заметки для себя. Перебирая списки фрейлин, он нашел то, что заставило кровь застыть в жилах. Рядом с именем «Алира из дома Феланори» стояла короткая приписка:
«Утешает Элираэль. Неотлучна от нее».
И чуть ниже, другим почерком, сделанным, видимо, позже:
«Верная подруга. Единственная».